Главная > Сочинения и изложения >

                Предисловие к Вере (2)  


Изложено правильно расставленными словами. По мотивам книги Саймона Тагуэла «Беседы о блаженствах»  и других созвучных источников, как всегда, с вольным цитированием, при бережном отношении к смыслам. Без какой-либо претензии на авторство.

 

Бог есть всё, тот, кто отрицает всё, рано или поздно становится ничем.


Введение



       Блаженства являют нам очень странного человека: он беден, тих, он плачет и вообще достаточно жалок, хотя и может почему-то мирить других. Почти никто не хочет качеств, перечисленных Иисусом. Одни брезгливо жалеют таких людей, иногда пытаясь «поправить их дела», другие – те, кто оказался в «подобном положении» – романтизируют его, уподобляясь ибсеновскому герою, которого играет плохой актер.
       Нелегко признать – «Да, я не победитель», еще труднее с этим смириться. Чаще всего мы пытаемся «что-то сделать» по этому поводу и если не «поправить дела», то хотя бы вызвать восторг. Словом, мы реагируем так, как будто нас обделили. Нам не нравится быть «хуже других», и мы пытаемся это или исправить, или хорошо использовать.
       Конечно, трудно, почти невыносимо жить, зная, что ты не силен, не победителен, не благополучен, не счастлив и тому подобное. Поэтому так трудно «жить по правде», ведь это включает и правду о себе. Мы стараемся казаться значительнее и обманываем самих себя.
       Наши добрые дела, наша набожность, наши духовные достижения опасны тем, что помогают нам составить такое представление о самих себе, которое нас удовлетворит.
       Богословы всегда знали, что Новый Завет не допускает никакого разделения на «чистеньких» и «нечистых». «Если ты чист, не превозносись над любодеем, иначе и ты нарушишь Закон, ибо Тот, кто сказал «не прелюбодействуй», Тот сказал и «не суди».
       Каждый, кто ищет способы приблизиться к Богу, непременно обретает эти способы, а Бога теряет. Духовный человек не заботится даже о духовном покое и не страдает от его недостатка. Любые ответы на вопрос «Что я могу сделать, чтобы наследовать жизнь вечную?» не нужны, они бесплодны. Чтобы превзойти «праведность фарисеев», мы должны совершенно изменить наши представления о праведности и открыть правду о себе. Основа всего – именно правда о себе, и имя ей – смирение.
       Чтобы поистине обратиться к Богу, надо «вернуться к себе», как вернулся к себе блудный сын. Человек ищет Бога повсюду и не находит, ибо Бог в нём самом, поджидает его.
       Сам же Господь избрал путь слабости. В Боге есть что-то такое, что легче выразить слабостью, чем силою, «глупостью», чем умом, бедностью, чем богатством. Дети близки к Богу не потому, что они безгрешны, а потому, что они беспомощны. Они ничего не могут «сделать» и, в отличие от состоявшегося и состоятельного человека, ничего не «заслужили». Что бы они ни получили, это подарок, дар.
        Христианин обязан учиться искусству слабости, беспомощности, неудачи как их понимают в Блаженствах. Он должен знать, что когда мы слабы и беззащитны, Бог видит нас и любит.
       Размышляя о Евангельских блаженствах, не думайте: «Это о каких-то неудачниках», – радуйтесь, если это о вас. Не старайтесь напрасно: «Надо бы им помочь», – помните, что они блаженны.
       
        1. «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное».
       
       Препятствие на пути к обретению первого блаженства – наше «собственничество», и конечно, это относится не только к деньгам или имуществу. Несметное множество браков и дружб разрушено именно тем, что мы хотим владеть чем-то или кем-то. Самый верный способ поссориться с человеком – это вцепиться в него. И дружбу, и любовь можно получить только как незаслуженный, нечаянный дар. Жалеть об этом не надо, это одна из тех вещей, из-за которых прекрасен Божий мир. Падший человек утратил вкус к такой неуверенности. Он любит то, что можно крепко держать, хотя на самом деле ему это только кажется, ибо удержать ничего невозможно.
       Одни лишь нищие духом могут что-то иметь, поскольку лишь они принимают всё как подарок. Об этом, среди прочего, говорит Иисус в своей притче о талантах: человек, зарывший деньги, боится рисковать, но именно поэтому теряет всё, что ему доверено.
       Господь просит нас, чтобы мы всегда были готовы отдать то, что имеем. Только тогда оно может вернуться к нам и умножиться. Нам очень важно отучиться от желания «владеть» еще и потому, что единственное прочное обладание лежит вне всяких «владений», поэтому, пока мы играем в бесовскую игру «владения», мы никак не выйдем за пределы того мира, где можно получить лишь жалкие крохи. Только когда мы выйдем за эти пределы, мы снова научимся видеть во всём Божий дар и сможем получить в дар Царство Небесное. Христианство – не дотошная программа по самоусовершенствованию, на карту поставлена наша вечная жизнь – Божие Царство, и ради него мы должны разжать пальцы.
        Мы не должны владеть ничем, даже Богом. Если мы хотим Его обрести, мы не должны в Него вцепляться. Труднее всего из всех грехов побороть идолопоклонство. О падшем человечестве можно сказать то, что сказал Апостол об афинянах: «...по всему вижу я, что вы как бы особенно набожны».
       Человеческие стремления искажены, но не уничтожены, и в число «неуничтоженных» входит и стремление к Богу. Сколько бы человек ни старался, он не изгонит Бога из своей жизни: «какой-то» бог нужен ему. Но пока он не разучится «владеть», он примет лишь такого бога, которым можно владеть как предметом.
       Однако Бог не предмет. Всякий бог, который стал «моим» – бог ложный. Бесконечность Божьего бытия нельзя «иметь», нельзя «держать», как нельзя удержать ураган рыбацкой сетью.
       Сам Бог непрестанно отдает Себя, лица Троицы отдают Себя друг другу, и человек, образ и подобие Божие, может сохранить душу, лишь «отдавая» ее, делая что-то «от её лица». Согласно одному из толкований, образ Божий – «мужчина и женщина» вместе: они отдают себя друг другу. В этом, несомненно, есть правда. Как бы ни понимать образ Божий, в него входит отдание себя другим.
       Проблема совсем не в том, что само по себе стремление к эмоциональной, интеллектуальной или физической «зажиточности» обличает в нас жадность, нет, причина почти прямо противоположна. Цепляться за частичные блага – это попросту мелко. Мамаша у Льюиса говорит: «Мне нужно так мало, только хороших гренок...» – это бесовское смирение опасней гордыни. Отец благоволил дать нам Царство, всем остальным, если нужно, надо жертвовать, не потому, что этого слишком много для нас, а потому, что этого для нас слишком мало.
       Если мы слишком сильно печемся о нашем спасении, мы рискуем его потерять. Если мы жадно собираем духовные сокровища, то не сможем принять в дар Царства Божия. Конечно, это касается и чувств, и достояний ума. Мы должны легко отдавать их, чтобы жить в истинном смысле этого слова.
       Самый верный путь к утрате радости – стараться быть бодрым и веселым любой ценой, а самый верный способ сойти с ума – трястись над своей психикой. Во всём, что хоть чего-то стоит, есть некая легкость, риск, легкомыслие.
       Блаженны нищие духом, то есть те, кто отрешился от духа «владения». Их есть Царство Небесное, ибо они потеряли всё «свое» и научились просто отдавать и просто принимать, а значит, просто быть, в чём и уподобились Богу.
       
        2. «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю».
       
        Первая заповедь блаженства говорит нам, что мир неверно понимает сам факт обладания, вторая – что мир неверно судит о деятельности и эффективности. Быть может, именно потому блаженны те, которые не способны ничего «добиваться».
        И впрямь, есть что-то сомнительное в попытках «добиваться». Человек создан по образу и подобию Божию, и деятельность его должна быть подобна деятельности Бога. Бог же не хлопочет, не устраивает, Он просто делает, а это совсем иное.
        Наша воля может удовлетвориться только всей благодатью Божьей, если же мы хлопочем о чём-то, что-то «устраиваем», результаты наших действий на удивление ничтожны. Конечной нашей цели – Бога – таким путем не достигнешь.
        Землю наследуют кроткие, беззащитные, неумелые, потому что Божию землю, землю истинную, иначе не получишь. Она, по слову Евангелия, наследство, а чтобы получить наследство, надо, чтобы кто-то умер, больше ничего. Для нас, христиан, умирает мнимый мир суеты и неправды, греха и расчета.
        Сотворение мира «ничуть не нужно», это, если хотите, «игра ума», игра очень тесно связана с делом творения: «...роза цветет, потому что цветет». Если мы хотим действовать как Бог, мы должны полюбить действие ради действия, неразумную игру. Мы должны принять действие не как средство, а как цель. Когда человек с удовольствием пьет какао, или играет в крокет, или разбирает марки, он проявляет какую-то невинность, какое-то смирение. Если он искренне и бескорыстно наслаждается чем бы то ни было, он тем самым защищает себя от самых тонких наших искушений.
        Все мы нередко удивляемся, что больше всего дают результаты не наши разумные действия, а что-то совсем другое. На жизнь человеческую часто влияют слова случайные, которые никто толком не понял или не расслышал, а рассчитанные наперед «средства» приводят к каким-то нелепым, если не смешным, последствиям.
        Это должно бы открыть нам глаза на очень важную истину: нельзя составить путеводитель в Царство Божие, это вам не Лондон и не Нью-Йорк. Мы можем полагать, что Лондон «находится» на пути к Царству, и стремиться туда, но нет никаких оснований считать, что мы правы. Каков наш правильный путь, знает только Бог, и то, что нам кажется ошибками, может оказаться необходимыми ступенями Его великого замысла.
        Если мы действительно это поймём и этим проникнемся, то наша жизнь значительно упростится. Разочарования приходят, потому что мы чего-то очень сильно хотели, но стоило ли этого сильно хотеть? Что бы мы ни делали, мы похожи на человека, который сажает в саду семечки неизвестного растения.
        Нам очень хочется достигнуть Царствия методами мира сего, но такие попытки все до единой перечеркнуты Крестом: «Не противься злому». Для плохих людей нет будущего, поэтому нам не надо вмешиваться в их судьбы, как не надо торопить умирание травы, которая еще не завяла. Ярость и борьба с ними – неверный ответ. Господь поступает иначе – Он «посмеивается». В сущности, плохих людей нелепо принимать всерьез. Как бы они ни пыжились, сколько бы о себе ни мнили, у них нет ничего впереди. Гневаясь на них или гневаясь, борясь с ними, мы придаем им больше значения, чем следует; у зла будет ровно столько реальности, сколько мы ему отпустим. Мы делаем его реальней, откликаясь на него. И у греха нет отдельного «способа бытия», и его нельзя принимать во внимание. Суетливые попытки от него оградиться придают ему большую реальность, чем у него есть.
        Главное – утешиться Господом, предать Ему свой путь, остальное приложится в свое, то есть в Божье, время: именно время, а не земная сила, на стороне праведного.
        Нельзя молиться явно и действовать явно. Бог не действует явно – это входит в давнюю и долгую традицию, – Бог действует тихо, незаметно, без шума и суеты. Такое учение бросает свет на еще одну грань того почти неуловимого качества, которое названо кротостью. Все наши хлопоты о благополучии, обретении влияния, власти происходят от нашей неполноты, тогда как Бог, который «действует тихо», действует как раз от полноты бытия.
        Блаженство, обещанное кротким, призывает нас отрешиться от деловитости, свойственной миру неполноты, чтобы жить в тишине и незаметности полного Божьего присутствия.
        Такой «отказ от соревнований» обходится недешево. Образец наш – Иисус на кресте. Его помогут понять не сентиментальные оптимисты из душеспасительных книжек, а, скорее, великие трагические герои: Агамемнон, Эдип, Гамлет – все они в ловушке... Это часто бывает с человеком. Жизнь мира сего – ловушка. Снова и снова мы оказываемся в безвыходном положении.
        Сколько бы мы ни мечтали, что всё «прекрасно устроится», нам приходится жить в ловушке прежних своих ошибок, чужих грехов, дурных социальных систем. Ощущение беспомощности – одна из самых тяжких психологических проблем нашей эпохи, легко приводящая к полному отчаянию.
        Евангелие дает на это суровый, но единственно реальный ответ. Оно говорит, что только приняв «ловушку», мы можем изменить хоть что-то. Не надо суетиться, не надо рваться на волю, надо нести «крест беспомощности», как нес его Спаситель, чтобы обрести истинную силу для жизни, более приличествующую образу и подобию Бога.
        Все наши хлопоты и метания только увеличивают суету падшего мира, тишина же, «тихость» дает Богу возможность действовать. Это тайна Его ненавязчивого присутствия; кроткие к такой тайне причастны.
        Вспомним о том, как часто мы не понимаем событий и действий. К примеру, мы думаем, беседуя с кем-то: «я с ним беседую», или «я даю ему ценный совет», или «я ему помогаю», или «я решаю его проблемы». На самом же деле всё совсем не так. Быть может, Бог попустил беседу по другим причинам: «я должен вогнать собеседника в сон, чтобы он отдохнул», или «я должен отвлечь его звуком голоса», или, наконец, «я должен разозлить его так, чтобы он понял, какой соблазн в такой момент испытывает убийца». Нам настолько мало известен Божий замысел, что просто глупо печься о нашей собственной цели. Зато действия наши, если это понять, становятся гораздо проще, то есть если от наших хлопот ничего не зависит, мы можем стать много спокойнее.
        Если принять это всерьез, для нас уже не будет несчастий, так как несчастье, как правило, противопоставлено какой-нибудь надежде или какому-нибудь желанию. С другой стороны, для нас не будет достижений и успехов. Мы не можем всерьез разделять нашу жизнь на «удачи» и «неудачи». Наше дело иное: предавать себя творящей и спасающей силе Божией, то есть, по сути, Божьей воле. Ни в коем случае нельзя думать, что Он как бы «подстегивает», стремясь наказать нас за тот или иной проступок. Он трудится, создавая, а не уничтожая нас, поэтому с богословской точки зрения правильней смотреть на жизнь с надеждой, чем со страхом. Даже то, что удаляет нас от спасения, Бог может и хочет использовать нам во благо. Самое страшное зло – это убийство, то есть смерть Иисуса, является сердцевиной нашей надежды. Именно так использует Господь наши грехи и страдания, так должны воспринимать их и мы сами.
        Как жаль, что помогая людям, мы стараемся «решать их проблемы»! Это почти неизбежно приводит к тому, что мы наклеиваем ярлыки абстракций на неповторимые ситуации.
        На самом же деле мы должны не решать, не ставить диагноз, не наклеивать ярлыки, а узнавать или, точнее, познавать! Познавать, как первый человек, каждое существо, каждую ситуацию в их совершенной неповторимости.
        Это не значит, что мы не вправе менять мир. Порою именно такая обязанность проистекает из послушания Богу. Но непременно нужно помнить, как велик зазор между нашими усилиями и результатами. Всё, чего бы мы ни добились в жизни, только сырье, или, если хотите, условный набросок блаженства.
        Если мы сумеем это понять, нам покажется просто смешным мирской взгляд на жизнь. Поистине глупо добиваться успехов и влияния, печься о многом. С Божиим замыслом связано лишь то, что мы действительно делаем. Существенно не гнаться за своими целями, а делать то, что делаешь, так сказать, «в промысле Божием».
        Такова наша кротость, о которой говорит наша заповедь. Это нравственная, духовная позиция, которая начинается с беспомощности, столь естественной для земного удела, а завершается соработничеством Богу. Кроткие блаженны, поэтому мы должны помнить, что позиция эта лучше и радостней, а не хуже и несчастней других.
        Наш мир – не мир полноты, а мир недостатка. Человек пал, он не в раю. Но падшим людям кажется, что они знают, как в этом мире управляться. Такое знание – ложь, и идет от «отца лжи».
        Вот почему так необходимы вера и надежда. Они отучают нас от мнимого знания себя и мира и учат ждать полноты, которую дает только Бог. Благодаря вере мы смотрим на мир глазами Божьей правды и потому способны противостоять давлению «видимого». Надежда же дает нам силу ждать, пока Бог не уладит все по-своему, благодаря ей мы свободны от стремления к немедленным результатам и от «разумного» желания рассчитывать все наперед. Эти добродетели – вера и надежда – выводят нас из мира, где правит в лучшем случае людская фантазия, в истинный и сокровенный мир Божьих действий. Живущий верой и надеждой пребывает в пустоте, в которой творит Бог.
        Первые два блаженства как бы негативны, они удерживают «прибой» властности и деловитости. Благодаря им и создается пустота, в которой Бог «переделывает» нас.
        Однако чистая пустота, по притче Господней, очень опасна: «она привлекает бесов, которые хуже прежних»; заполнить ее должна любовь. Конечно, главное для Него – создать в нас любовь, только эта добродетель делает нас совершенными. Но в земной жизни она не расцветет без веры и без надежды. С верой и надеждой связаны два первых блаженства, они создают место для любви, с которой связаны шесть остальных.
       
        3. «Блаженны плачущие, ибо они утешатся».
       
        Блаженство плачущих предостерегает нас против дурной отрешенности, говорящей: «У меня ничего нет, я ничего не могу, но что с того? Мне это безразлично». Тот, кому безразлично, не заплачет, а потому и не обретет блаженства.
        Оно обещано именно тем, кто не только «тих и беззащитен», но и доступен страданию. Это исключает для христианина какую бы то ни было «эмоциональную тупость».
        Иисус связал с этим блаженством не просто чувства, а именно «отрицательные эмоции». Он благословил те мучительные и унизительные куски нашей жизни, когда мы слишком несчастны, чтобы выполнить требования неумолимого мира, и даже церковные люди сурово укоряют нас, когда мы идем на поводу у призывов к ханжеской бодрости и всеобъемлющей радости.
        Несмотря на все призывы, христианин не вправе радоваться любой ценой. Блаженство плачущих должно поддерживать нас, когда мы несчастливы, и защитить нас от покровительственных советов «бодриться». Апостол говорил не «подбодрите плачущих», а «плачьте с плачущими».
        Невредно подумать о том, что же такое христианская радость. Утешая страдающих, мы часто объясняем им, что «вера велит больше радоваться», – может быть, нам просто легче самим, когда наш подопечный спокоен? Ведь плачущие очень тяжелы, они мешают нам, раздражают. Больные, страдающие, умирающие нарушают один из самых строгих запретов нашего общества. Что если напоминания о «христианской радости» – это только благочестивый вариант этого запрета?
        Заметим, что радоваться умеет лишь тот, кто умеет плакать. Радость нельзя сохранить, убегая от страданий. Тот, кто постоянно боится несчастья, не будет счастливым. Глуповатый гедонизм многих наших современников не дает ничего, кроме досады, а наш вольнодумный век, гоняющийся за наслаждением, порождает необычайно много несчастливых, неспособных к чувству невротиков.
        Как это ни странно, в наше бесчувственное время слова о блаженстве плачущих даже важнее, чем призыв к радости, ибо радость обрести невозможно, если всеми доступными способами бегать от страдания.
        Христианское страдание очень тонко и никак не связано с презрением, пренебрежением или осуждением. Существует страдание, которое утешиться не может. Более того, некоторые предпочитают растравлять свою боль – это не христианский путь. Нам достался тягчайший, но и блаженный удел – мы должны страдать честно, не обращая страданий в себялюбивую усладу.
        Боль, благословленная Спасителем, не презирает утешения, но нам известно, что утешить истинно может один лишь Бог. Таким образом, эта боль и её утешение неразрывно связаны с радостью во Христе, но она, эта боль, не «облегчена» ничем, не условна, а очень мучительна.
        Иногда считают, что нужно различать страдание как плод греха и страдание искупительное. Те, кто так думает, делают вывод, что в этой, земной, жизни можно избавиться от тех страданий, которые мы «заслужили». Это чистый вздор. Всякое страдание взял на себя распятый Иисус, и большая часть каждого из наших крестов проистекает не от чужих грехов, а от наших собственных. Наш крест – это мы сами, и нет никаких оснований считать, что в этой жизни мы избавимся от собственного бремени. Конечно, Господь облегчает нам бремя, но не снимает его. Только после воскресения мертвых «тела» наши будут способны к счастью. Тем самым мы никак не вправе презирать ни свое, ни чужое страдание. Напротив, мы должны его почитать.
        Блаженство плачущих также связано и с даром ведения или знания. Это верно: тот, кто знает правду о человеческой жизни, не может презирать плачущего.
        Относится это и к правде о самом себе, то есть к покаянию. Очень может быть, что у Матфея «плачущие» значит «кающиеся». Такие слезы прольет лишь тот, кто честно смотрит на самого себя.
        Мы должны знать, где мы есть, если хотим оттуда выйти. Человек занимает в мироздании особое место, он не только «тварь», он соработник Божий: «каждый сам рождает себя».
        Точно так же каждый участвует в своем спасении. Конечно, мы не можем спастись без Божией помощи. Но с нами, людьми, Бог трудится не Один, Он ждет от нас соучастия. «...со страхом и трепетом совершайте свое спасение, потому что Бог дает вам и хотение, и действие по Своему благоволению».
        Вместе с тем, люди созданы так, что они тесно связаны друг с другом, это знает даже биология. Каждый из нас созидает другого, и в падшем мире каждый другого и губит. Дело искупления не терпит разобщенности, каким бы разумным ни казалось стремление всех отделиться. Писание ясно говорит: «Носите бремена друг друга».
        Если мы хотим увидеть человека как он есть, мы должны посмотреть на страдающего Иисуса: вот как мы беспомощны, истерзаны, измучены, мало того, вот как мы терзаем и мучаем других. Именно мы несем в себе ту злобу, ту жестокость, ту бесстыдную глумливость, от которой страдал Спаситель. Как тут не заплакать?
        Пример Иисуса очень важен. Мы не должны думать о том, что Он был как бы лучше защищен, ибо мог вызвать легион ангелов, – Он их не вызвал. Он переносил человеческое горе, черпая силу лишь из человеческих источников, и Новый Завет ясно говорит нам, что Он очень страдал. Знал Он и тот душевный слом, который связан с сильной физической болью, и были минуты, когда Он познал самое страшное страдание – чувство, что всё совершенно бесцельно.
        Христианин знает, что Иисус прожил все его муки и тем самым соединил их с муками всех других людей. Личное страдание через Иисуса становится «страданием вместе с другими», а это уже сострадание.
        Через это можно понять, почему блаженство плачущих связано ещё и с милосердием. Обычно страдающий человек становится эгоистичней, тот же, кто через Иисуса сострадает всем, пробивает стену самости и эгоизма. Быть может, горе христианина горше, чем у всех остальных, ибо он осознанно лишает себя такой отдушины, как злоба, зато он таким образом причащается к тайне Божией любви. Именно поэтому в глубине мрака скорби пробуждается надежда. Такое страдание чисто, беспримесно и беспомощно, однако только тот, кто испытал его, может знать, что Господь «творит всё, что хочет».
        И если возвращаться к контексту христианской радости, то блаженство плачущих можно смело свести именно к надежде, не к оптимизму – его нет, – а к убежденности в любви и силе Божией. Плачущие – блаженны, ибо они утешатся.
       
        4. «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся».
       
        Мы видели на примере предыдущей заповеди («плачущих»), что дело искупления не требует от нас, чтобы мы изничтожили наши чувства. Точно так же не требует оно, чтобы мы подавили наши физические потребности. И то и другое надо не уничтожить, а выправить. Надо обуздывать не потому, что они слишком велики, а потому, что они неверны.
        Стремление очередной раз поесть, как правило, не связано с голодом. Это наше мечтание, а не голод, и диктует его мозг, а не желудок. Несомненно, мозгу здесь делать нечего. Голод должен принадлежать не воображению, а животу.
        Одна из добрых сторон такого возвращения к простоте в том, что мы должны ощутить, как мы зависимы. Когда мы слишком благополучны (в любом смысле слова), нам может показаться, что многое, если не всё, зависит от нас, а это большой соблазн для падшего человека. На самом деле мы зависим буквально от всего, и вера наша не станет реалистичной, пока мы этого не признаем. Конечно, в первую очередь мы зависим от Бога, но мало того, мы зависим от «тварного» мира, такими Бог нас создал. Можно освободиться от некоторых не очень нужных связей, но очень опасно думать, что ты свободен от связей нерасторжимых, без которых человека просто нет.
        Для духовной жизни необходимо реалистически видеть, что такое человек, не прикрывая этого благочестием. Человек должен научиться правильному ответу на главные человеческие нужды: голод, жажду, усталость, ибо только на этой основе может строиться духовная работа и может стоять молитва. Если он попытается эти нужды обойти, его духовная жизнь будет чистой фантазией.
        Божий мир – странное место, потребностей у нас много, и, не научившись ценить простое, мы вообще ничего не сможем оценить.
        Сколько можно есть, а сколько говорить, спать или развлекаться? На этот вопрос нет ответа, потому что спрашивать надо иначе: сколько нужно созерцать Бога? Ответ: сколько можешь, всё прочее приложится, то есть встанет на свое место. Тогда ответом на вопросы, сколько спать, сколько пить, есть, говорить, будет: «Бери, что можешь взять!».
        Обуздывать желания надо только потому, что они мешают стремиться к Богу. Но это «временная мера». Идеал для нас не укрощение желаний, а удовлетворение их, если они подчинены исканию Божьего Царства. Мы часто говорим о борьбе со всякими желаниями, словно желать можно только греха. Говоря строго, желать греха невозможно. Тяга к тому или иному греху есть не что иное, как искаженная тяга к истинной ценности. Иногда кажется, что мы были бы счастливей, если бы перестали «стараться» и «предались наслаждениям». Это чистая мнимость. Грех утоления не знает. Более того, тяга к добру гораздо основательнее и даже сильнее. Этой тяге мы и должны следовать, именно тяге, а не ощущению, что мы добра достигли. Многие из нас к часу смерти только начнут выздоравливать, но суть не в том, суть в направлении. Лучше выздороветь хоть когда-нибудь, чем убивать себя, не замечая болезни.
        Блаженство алчущих не обещает им «минимального рациона», они не просто удовлетворят голод, они насытятся. А это, по-видимому, значит, что они получат много хороших вещей. «Ни одно истинное желание не сотворено всуе», однако такое насыщение вряд ли возможно в мире этом.
        Всех, даже должных желаний, этому миру не удовлетворить. Что же, пытаться изменить его так, чтобы он удовлетворил их? Эта дорога перекрыта блаженством кротких. Принять, как стоики, его ущербность и хотеть лишь того, что у нас есть? И эта дорога перекрыта блаженством плачущих. Мы должны сохранять стремление к лучшему миру, но не печься и не суетиться о том, что еще недостижимо.
        Пленительные мирские блага, к которым мы так стремимся, не настолько весомы и постоянны, чтобы дать нам блаженство. Это не значит, что надо отказаться от них, нет, надо придать им весомость и постоянство, поставив во главу угла не их, но главную нашу цель – движение к Богу. Тогда они найдут свое настоящее место.
        Стремление к Богу, стремление к Божиему Царству не удовлетворишь ни телевизором, ни привязанностью к кому-то, ни «религиозной жизнью». Что бы мы ни ставили взамен его, мы обнаружим раньше или позже, что, как блудный сын, питались желудями, и нам придется вспомнить об истинном нашем доме и об Отчей любви.
        Блаженны те, кто начал жаждать и искать правды, хотя они будут страдать, ибо в земной жизни ничто меньшее их уже не насытит. Сейчас мы должны учиться правильным желаниям. Бессмысленно просить у Бога каплю воды. Он может нам дать только все, и не меньше. Бессмысленно и говорить, что «всё» это нам чересчур много. Да, много, но мы для этого созданы. Мы сами слишком велики для себя.
        Утешения, которые Бог посылает нам, готовят нас к полному благу. Утешения и Богооставленность чередуются в нашей жизни, чтобы мы не забыли, где наш истинный дом, и не приняли путешествия за возвращение домой.
        Нельзя славить Бога, презирая сотворенное Им. Нам приходится обуздывать глупые стремления, которые помешали бы тяге к Царству, но главное, обрести высшую способность: говорить желанию «да», а не «нет». Духовные и естественные радости дают нам предощущение рая. Именно так их надо принимать, за это ценить, не забывая при этом, что получим-то мы неизмеримо больше.
        Наш удивительный удел в этом мире – сохранять желания живыми, чтобы в конце концов мы могли «насытиться». Скаредность не приучит нас к раю – нетерпение и жадность мешают обретению «всего», и не потому, что разрушают предмет наших желаний, а потому, что препятствуют конечной радости.
        Блаженны те, кто согласился ждать и алкать, отказавшись от мнимого обладания. Поистине, только таких и можно насытить. Их стремление к Богу, их любовь выходит за пределы земной жизни, но даже их земная жизнь блаженна и полна, хотя им ведомо блаженство плачущих.
       
        5. «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут».
       
        Если мы увидели Божию правду и возжаждали ее, если мы плачем о мире, где ее так мало, то мы естественно ощутим негодование и гнев. Гнев – это искушение тех, кто видит ясно. Можно ли вынести, что Божий мир столь безобразно испорчен слабостью и злобой человека? Чем пыльче стремимся мы к правде Царства Божьего, тем труднее нам смотреть на мирское зло. «Ужас овладевает мною при виде нечестивых, оставляющих закон Твой».
        Именно к этой естественной реакции обращено наше блаженство – Блаженны милостивые. Стремление к правде не должно делать нас жесткими и жестокими.
        Иногда считают, что существует некий особый, «праведный» гнев. На самом деле, всякий гнев праведен и всякий неправеден. «Гнев человека не творит правды Божией». Негодование проистекает из искренней тяги к правде, но «гнев человека» к правде не приводит, он неверен тактически. Такой гнев приближает нас не к Божией правде, а в лучшем случае к мнимой человеческой справедливости.
        Однако повторим: чем истинней человек видит, тем сильнее он жаждет правды, тем больше у него причин гневаться. Ему очень трудно отказаться от гнева, счесть его греховным или бесплодным. Того, кто жаждет Божией правды, не успокоишь оптимистическими советами.
        Обычно мы исходим из того, что гнев наш основан на зле, лежащем где-то вне нас, но если идти по этой дороге, бороться с каким-то «внешним» злом, мы только породим новое зло, отражающее нашу греховность.
        Иисус назвал блаженными кротких именно за то, что они не пытаются «навести порядок», понимая: такие попытки просто заменят один тип зла другим. Гнев, призывающий нас к действию, вовлекает нас в дела, которые просто не могут привести к правде. Блаженство жаждущих правды сулит не такое насыщение.
        Согласно христианской аскетической традиции, бессмысленно и бесплодно тратить гнев на других. Его надо обращать на «бесов», а не на людей, и прежде всего на «бесов» в самих себе. Отрицая «мир сей», мы не вправе отрицать ни одного человека. Обоюдоострый меч Слова разделяет не отдельных людей, а всех людей, взятых вместе, от зловонной неправды, в которой мы томимся. Он отделяет человека от греха, а не от ближнего. Милость не в том, чтобы потворствовать злу или искать ему оправдания, она – единственно здравая реакция на зло, и только она позволяет прямо смотреть на него, ибо знает большую силу – Слово Божие.
        Гнев человека плох тем, что он неправильно отвечает на правильный вопрос. Он отвечает неполно, противопоставляя некое «я» всем другим и некую часть этого «я» – другим частям. Господь же творит целостно. На первый взгляд, это трудно примирить с тем, что возможна и вечная гибель: да, она возможна, но это не значит, что есть повод отбросить «домостроительство» своего спасения. Ни богословие, ни философия не разрешают нам представлять себе, что рай и ад как бы соседствуют друг с другом, причем каждый из них свидетельствует о неудаче своего соседа.
        Блаженный милостивый провидит целостность Царствия. Он не может обречь на гибель ни одной его части (даже падшей), как не может Бог ненавидеть ни одну Свою тварь. Слова «Бог спасет» и «Бог осуждает» не параллельны, они просто не могут стоять рядом. Бог не осуждает и не судит. Суд – не действие Божие, суд – это божественный вывод о том, что некоторые люди сами предпочли тьму. В Боге же всё – свет! Слово Господне «не судите» непреложно и окончательно. Исключений из него нет!
        Отсюда следует, что нам надо видеть человечество лишь в его целостности, не разделяя людей на хороших и плохих и даже на худших и лучших. Все мы грешны, все нуждаемся в истине. Не пытайтесь снискать милость только для «своих».

        Когда мы увидим мир так, негодование наше станет иным. Нас уже не будет «злить» то или иное зло, мы просто не сможем принять ничего, кроме замышлённого Богом совершенства.
        Такое неприятие и можно назвать «праведным гневом». Тот, кто гневается праведно, отказывается участвовать в делах падшего мира, хотя и сам является его частью. Простая человеческая злость – это один из симптомов нашей общей нашей греховности. Когда нам трудно быть добрыми с теми, кто нас обидел, это говорит лишь об одном: и мы, и они опутаны сетями мирской неправды. Бывает и так, что мы не можем жить в одном доме, даже в одной стране с кем-нибудь из братьев, и наша боль, и несправедливость обидчика - лишь знаки того, что мир еще во зле лежит, а потому не только обидчик, но и мы нуждаемся в милости. Грех разделил нас, а нам противно разделение. Надежда наша в зачатках нового творения, хотя очень часто нам виден лишь холодный и немощный мир греха. Но хотя бы в этой надежде нет разделения и ссоры.
        «Прощать» не значит начать «хорошо относиться к обидчику», наши чувства к кому-то зависят исключительно от нашего душевного склада (чем мы чувствительнее, тем менее вероятно, что сможем побороть свою боль от обиды). Прощение в ином – оно в том, что мы отказываемся жить в царстве ссор и разделений. Прощающий ищет и жаждет целостности. Он не хочет и не может списать кого-то со счета и вычеркнуть его из числа ближних, и хотя получается, что его сострадание и милость зиждется на неприятии чего-то в этом мире, в любом другом случае, в адрес конкретного человека, они окажутся непрочными сантиментами. Очень хорошо пожалеть кого-нибудь, но милость, названная блаженной, идет дальше, и только на этом уровне наши естественные чувства обретут полноту и целомудрие. Мягкосердечие может стоять на разных основаниях, у милосердия одно основание – Бог.
        Именно так Бог и прощает. Он не говорит: «Ну что же, ты человек неплохой, ну ошибся, дам-ка Я тебе еще раз попробовать», – прощение безрассудно, оно изливается и на тех, кто не станет лучше. Ему нужно одно: чтобы тот, кого прощают, мог это принять. Единственный непростительный грех – грех непринятия прощения.
        Как надо прощение давать, так надо его и принимать. Мы не должны думать, что Бог нас прощает потому, что мы этого заслужили. Если мы ищем в себе такие «причины» для прощения, это значит, что нам нужно не прощение, а признание. Если нам нужно прощение, нам придется принять и то общество, в котором мы пребываем. Когда «они» тебя приняли, а значит, простили, тебе не стоит презрительно смотреть на своих собратьев.
       
        6. «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят».
       
        Это блаженство говорит о сердце не как о вместилище чувств, а как об источнике всех наших действий и желаний. «Блаженны чистые сердцем» можно перевести примерно так: «Блаженны те, в ком чист источник жизни» или «принцип существования».
        Иисус очень настаивает на том, что нравственность, которой Он учит, относится именно к сердцу. Никакая внешняя праведность Его не удовлетворяет. Ему безразлично, что мы «хорошо себя ведем», и Его не восхищает внешняя чистота, которую он видит у фарисеев. Если «сердце наше дурно», значит, мы нечисты, как бы тщательно мы ни мыли руки. Надо «обратить глаза в душу» и очистить источник наших действий.
        В этом смысле имеет большое значение, «как» мы действуем, не подумав. По сути, не так уж важно, что мы сделаем по здравому размышлению, важно, что мы делаем, не думая, скажем, если нас внезапно разбудить. Только это покажет правильно, какие мы на самом деле.
        Если кто-нибудь нас обижает, и наша первая реакция – злоба, неважно, как мы поступим потом. Вечность может «застать» нас раньше этого «потом», поэтому мы должны очистить сам источник наших реакций.
        Западный человек высоко ценит свою индивидуальность, и это нередко заводит его в тупик. Он не уверен в ней, он пытается ее утвердить, то и дело в ней сомневаясь. Восточные религии, напротив, стремятся ее рассосать, особенно буддизм с его учением о «не-я». Христианство же утверждает и «я», и «не-я». Достоинство человеческое в том, что человек – источник своих действий, так же как Бог – источник Своих, в этом смысле наша свобода есть тварный образ свободы Божией. Но существует она лишь постольку, поскольку укоренена в Боге, то есть истинный источник того, что «я – это я» – только Бог. Бог глубже во мне, чем я сам. Бог – «сердце» нашего сердца.
        Это значит, что в самой сердцевине нашей жизни сокрыта тайна.
И мы не можем уловить сущность наших душ. Чистые сердцем знают, что сердце их – в тайне Божией, и потому не стремятся считать источником своей жизни самих себя.
        Чистые сердцем – это те, чья жизнь, чьи действия и мысли идут из сокровенной глубины. Их сердце не просто создано Богом и как бы «брошено на их произвол», оно постоянно обновляется и всегда новой жизнью.
        Чистота сердца – это не только и не столько наше «внутреннее дело», нашу истинную сердцевину дает нам Бог, живущий в нас, а наша задача – дать этой «сердцевине» проявиться. «Не я живу, – говорит Апостол, – но живет во мне Иисус», – лишь потому, что Он живет во мне, я и могу назвать себя «я».
        Если мы сможем очистить этот источник и позволим Богу воссоздать нас из Его сокровенной глубины, мы будем иначе жить и иначе видеть. Кто как живет, тот так и видит, и наоборот: кто как видит, тот так и живет. Если мир для вас мрачен, и жить вы будете невесело, если же наша жизнь укоренена в Боге, то мы увидим мир, как видит его Бог. А Бог, в определенном смысле слова, видит только Бога. Нельзя считать, что у него два зрения, одно для Себя, одно для «твари». Он видит всё тварное в вечном и светоносном видении Себя Самого, потому Он и может сказать, что всё «хорошо весьма».
        Когда сердце наше чисто, мы тоже увидим Бога. «Для чистых всё чисто». Чистые сердцем не видят зла в том же смысле, в каком не видит его и Бог. Куда бы они ни посмотрели, они видят Бога, неистощимого и по-разному являющего Себя.
        Христианские богословы всегда учили и учат, что первый плод чистоты сердца – умение видеть мир. Красоту и величие Бога сумеет увидеть лишь тот, кто видит красоту и величие «твари».
        Чистота сердца просветляет взор так, что мы смиренно видим Божие в грешнике сквозь все его грехи. Более того: мы его жалеем, понимая, что грехи эти приносят ему намного больше зла, чем кому бы то ни было. Именно поэтому грех должен вызывать сострадание, а не гнев.
        Можно пойти и дальше и увидеть, что всякое зло – лишь искаженное добро. Желания сексуального маньяка неверны и порочны, но и он ищет какого-то смутного подобия истинной любви. Даже человек, стремящийся к самой гнусной жизни, стремится именно к жизни и только к жизни. Чистый сердцем увидит в любом зле то добро, которое оно исказило.
        Глупо думать, что неба лучше всего достигнуть с повязкой на глазах. Иногда, по слабости, мы вправе чего-нибудь не видеть, но как жизненная философия это не годится. Мы не увидим Бога яснее, если сузим поле зрения.
        Чистота сердца проясняет взор. Она прямо противоположна цинизму и мирскому здравомыслию.
        Циник «видит насквозь» всё доброе и благое и находит за ним мерзость, а чистый сердцем видит насквозь зло и находит за ним Бога.
        Очень легко и очень удобно думать, что зло – такая же независимая сила, как добро. Однако это неверно. У зла нет собственного бытия. За добром стоит всё – стоит Бог, – за злом не стоит ничего. Если мы проникнем в середину того, что являет себя как зло, единственное, что мы «увидим» там, будет добром, ничего другого там быть не может. И именно поэтому любое зло несет в себе потенциал самоуничтожения.
        Если мы очистим источник жизни в нас, мы сможем в любом положении видеть Сущее, то есть Бога. Чистый сердцем находит в себе силу посмотреть прямо на что угодно и сказать: «Здесь тоже Бог». «Свет во тьме светит, и тьма не объяла его».
        Традиция отцов-пустынников полагает, что духовно зрелый монах не бежит искушений, но борется с ними. Избегая зла любой ценой, мы теряем силу добра.
        Если мы хотим такой чистоты сердца, которая даст нам силу ясного видения, мы должны не страшиться врагов, а принимать на себя их бремя. Стараясь быть хорошим, станешь не нравственным гением, а чистоплюем. Нравственная жизнь – это всегда сложная диалектика добра и зла. В этом мире можно стать совершенным, если ты готов нести крест несовершенства.
        Если мы забудем об этом, то обретем такую «веру» и такую «нравственность», которые будут просто невыносимы для истинно верующего, нравственного и духовного человека. Нравственность, слишком хорошо приспособленная к требованиям «мира сего», лишена той запредельности, которая только и может поистине тронуть сердце, и наша «праведность» в этом случае оказывается более отталкивающей, чем грех.
        Стараясь любить только «доброй» нашей стороной, мы имеем в лучшем случае лишь колченогую духовность.
        Да, в человеке есть место для Бога, но только потому, что он способен выйти за свои пределы. Однако, если он сделает это, он уже не будет защищен от самых опасных сил. Стремление к Богу сродни тому стремлению, которое влечет нас, скажем, «в сердцах» разбить стакан. Старые сердцеведы совершенно справедливо приписывают нашей способности к гневу двойственное значение. Именно она позволяет нам сломать пределы, но мы при этом становимся или мистиками, или разрушителями. Если мы поддадимся желанию увидеть Бога, мы должны помнить, что можем стать вандалами. И мистик, и вандал пылко стремятся порвать поверхностную реальность.
        Таков парадокс сердечной чистоты, она сродни и миру, и ярости: сродни миру, потому что исполнена истины и снимает покров лжи (при этом мы становимся беззащитны и открыты, словно силы, охранявшие нашу сердцевину, расслабились и уснули), и сродни ярости, так как на волю выпущена неудержимая и непредсказуемая энергия, которая хоть и не противостоит естеству и ладу, но то, что зовут порядком и нормальностью, сметает. Рембо был неправ, когда искал Бога в грехе, но он ошибся бы еще больше, если бы покорился тому, что тогда считалось «благопристойным».
        Быть может, самым неудобным остается вопрос: к чему же мы стремимся? Если мы хотим лишь благопристойной, мирской «чистоты», нам незачем прямо смотреть на жизнь, но тогда мы не увидим Бога.
        Чем дальше мы от чистоты сердца, тем меньше мы стремимся Его увидеть. Когда наши сердца будут очищены от всего, что «не сердце», они сами собой устремятся к Богу.
        Обычно мы думаем о «чистоте», как о чем-то мрачном и мучительном, но когда мы обретаем чистоту сердца, исчезает напряжение, даже если и остаются страдания и духовная борьба. Видеть правильно тварный мир означает буквально дивиться ему. Удивление есть начало премудрости, причем «удивление» всегда включает и радость.
        Искусство и насилие – несовместимы. Искусство творит мир и порядок, впитывая насилие и зло, насилие же возникает там, где зло пытаются обуздать извне. Надо дистиллировать из яда целебную силу, и именно к такой «алхимии» призван христианин, именно это делает его сердце чистым. Он бесстрашно входит в самую суть драмы тварного мира, ибо сердце его, как сердце Иисуса, берет всю злобу и ненависть человека и претворяет их в пламя любви.
        Бог видит, что всё «хорошо весьма», и «все хорошо» не само по себе, а потому что Бог «это» видит. Бог не «воспринимает», а творит красоту. Так и мы, только в несравненно меньшей мере, СОтворяем красоту в минуты творчества. Художник не просто видит и «изображает», он создает. Христианин – художник тварного мира, его поэт и композитор. Он видит хотя бы отблеск Божьего Царства и уже не знает без него покоя. Не случайно художники бедны: им не до богатства. Не случайно они ранимы: им некогда и нечем защитить себя, они раскрыты, они безнадежно беззащитны.
        Иногда они яростно гневаются на себя или что-нибудь иное, но проклясть, отринуть, извергнуть они не могут. Их дело смотреть, а не судить.
        Конечно, далеко не каждый христианин может стать художником или поэтом в обычном смысле этих слов. Христианское искусство, большей частью, просто ужасно. Речь идет об ином: мы, как художники, гонимся за неотступным видением. То, что мы прозрели, никак не укладывается в расчеты здравомыслия. Сила красоты, истины, добродетели подчиняет нас себе, и мы, почти против воли, вынуждены нести ее в мир.
        Блаженны чистые сердцем, ибо они не заперты в темнице своего падшего «я».
       
        7. «Блаженны миротворцы, ибо сынами Божиими нарекутся».
       
        Блаженство миротворцев тесно связано с блаженством чистых сердцем, потому что мир и чистота нерасторжимы. Истинный духовный мир бывает лишь у чистых сердцем, а без такого мира не сумеешь примирить других.
        У отцов-пустынников есть одно предание: три христианина посвятили свои дела Богу. Один решил мирить людей, другой помогать бедным, третий ушел в пустыню. Первый не смог утишить мирских ссор и в унынии пошел ко второму; тот тоже плохо справлялся со своим делом. Они отправились к третьему, в пустыню, и спросили, как им быть. Он помолчал, налил воды в чашу и сказал им: «Глядите», – вода была неспокойной, потом сравнялась, и они увидели в ней свои лица. Тогда он сказал им: «Точно так же тот, кто живет среди людей, не видит своих грехов, ибо не знает покоя. Но если он узнает покой, он увидит себя».
        Эта история учит не только тому, что мирить людей может лишь тот, кто сам обрел покой. Она учит и другому: мир тесно связан с самоосознанием, без которого невозможны столь насущные добродетели, как смирение и надежда на Бога.
        Такое самоосознание бывает лишь у милостивых (прощающих). Пока наше зрение не очищено прощением к ближним, мы не сможем увидеть себя в тихой воде смирения и будем печься лишь о том, чтобы наш мнимый образ был как можно привлекательней. Этот путь ведет не к миру, а к душевной болезни.
        Путь к миру – приятие правды о себе. Все то, чего мы в себе не видим, становится нашим врагом. Эти отброшенные свойства быстро обретают воплощение в тех, кто нас окружает. Не всякая вражда вызвана именно этим, но именно поэтому мы так часто не ладим с ближними.
        Только полная правда может породить истинный мир. Но природа наша раздроблена и искажена, поэтому и правда о нас неполная и искаженная. Чтобы она стала для нас полной, нужно искупление, нужен крест, нужно пройти через страдания, – в них и только в них мы истинно проявляем себя.
        Как обычно, здесь необходимо знать одну парадоксальную психологическую истину. Если мы будем слишком сильно стремиться к «миру душевному», мы утратим и тот душевный мир, который у нас был. Умиротворенность начинается с того, что мы принимаем ее отсутствие. Когда мы тревожимся, попытка избавиться от «нервозности» ничего не даст, она только прибавит новый повод для беспокойства. Когда мы в депрессии, незачем усиливать ее, страдая от того, что мы в депрессии.
        В Евангелиях мир властно провозглашается, а не медленно вырабатывается. Евангельский мир – это не отсутствие забот, он положителен, тверд и весом. Иисус говорит Апостолам: «Мир оставляю вам, мир Мой даю я вам», – и посылает их нести весть о мире.
        Возвещая мир, мы возвещаем животворящую силу Бога в самой сердцевине неправды и греха. Необходимо уточнить, что здесь и речи нет о «хлопотах и заботах», то есть о какой-то активной деятельности. Порой такая деятельность нужна, но к миротворчеству она не имеет никакого отношения. Миротворец ничего не улаживает, не ищет удобных компромиссов, он просто возвещает, что раздробленная действительность побеждена Божией цельностью. Здесь и речи нет об уступках или попустительстве: целостность Божья вмещает все, что есть. Ничего не надо отбрасывать, кроме лжи. Мир, который мы возвещаем, так полон, что может на первый взгляд показаться противоречивым.
        Церковь должна по самой сути своей быть сложной, разносторонней, парадоксальной, как породившее ее Слово. Мы не достигли бы мира, спрямляя сложности жизни. Вот почему христианин не может «принимать чью-то сторону». Вот почему Церковь предостерегает от частной истины, ереси. Дело Церкви – находить доброе в бесчисленном множестве ситуаций и мнений, в которых представляется реальный путь, цель христианина – утверждать, а не отрицать и противоречить.
        Конечно, это никак не значит, что мы должны принимать любое мнение. Да, Церковь предает анафеме некоторые мысли и учения, однако она отрицает их именно и только потому, что они узки и односторонни, а «взамен» предлагает не просто противоположную и такую же узкую мысль, а Божию правду в ее целостности.
        Верный признак христианина – его способность понимать других. Если мы предпочитаем такое-то мнение, это значит только, что оно, по cути своей, шире, а не уже прочих.
        Самый опасный соблазн во всяком споре – это вцепиться в свое мнение и подчеркивать его несовместимость с мнением противника. Так бывает и у церковных людей, но Церковь никогда этим не удовлетворится.
        Апостолы даже усматривали промыслительную ценность в существовании ересей. Чтобы стать мудрым христианином, надо узнать все другие школы мысли. Внимание к разнообразию мнений и должно отличать христиан от еретиков и сектантов. Даже отвергаемые нами взгляды что-то вносят в наше мировоззрение.
        И снова, это не значит, что никогда и ни с кем нельзя спорить, порою полезно уяснить или уточнить истину, приведя весомые доводы в ее защиту. Но как бы весомы они ни были, мы уже не будем христианами, если абсолютное мерило для нас – это наша точка зрения. Можно отстаивать то, что мы считаем верным (или, точнее, более вероятным), дабы внести свою лепту в сокровищницу истины, однако должны быть готовы к тому, что наш кусочек правды совсем не таков, каким мы его видим.
        Точно та кже мы не вправе отмахиваться от чужих мнений, даже если совершенно с ними не согласны. Пускай мы не усматриваем в них и крупицы правды, но мы обязаны допустить, что, в конце концов, нечто истинное в них есть. В каждом зле есть семя добра, а в каждой неправде – тяга к правде. Истинный христианин умеет быть со всяким и никого не отвергать, ибо он стремится открыть повсюду явленное Слово, возвестить о нем и тем самым возвестить мир о целостности Божией и целостности его творения.
        Однако такая христианская целостность почти неизбежно приводит к столкновению с нетерпимыми и частными истинами века сего. Иисус дает Свой мир «не так, как мир дает». Целостность истинного христианства противна мирской падшей жизни, которая поклоняется бесчисленным заменам истины, нелепым и нетерпимым.
        Но миротворцы блаженны, ибо они нарекутся сынами Божиими. Они – сыновья Иисуса, Его наследники. Если мы миротворцы, мы разделяем с Ним Его достояние. Отец дал Ему все, и мы можем стать «причастными Божьему естеству». В этой недоступной разуму причастности мы и обретаем истинное блаженство.
       
        1. «Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное.
        2. «Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать, и всячески неправедно злословить за Меня. Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так гнали и пророков, бывших прежде вас».

       
        Если мы примем, что нагорная проповедь обращена ко всем христианам, отсюда следует, что всякого христианина будут «гнать», причем именно так, как гнали пророков.
        Блаженство изгнанных за правду перекликается с блаженством миротворцев. Мы уже видели, что их тоже гонят, потому что они исповедуют не тот нетерпимый мир, которого ищут мирские движения и партии.
        Это помогает понять, почему, описав полный круг, мы снова слышим обетование о Царстве Небесном. По сравнению с агрессивными программами «века сего» весть о Божием мире поражает своей беззащитностью. Казалось бы, она может дать несравненно меньше, чем здравые реалистические схемы. Бог и Его проповедники «бедны и нелепы» рядом с мирскими успехами и богатствами, хуже того, они подозрительны, если не опасны. При всей своей кротости и при всём миролюбии они отказываются служить закону века сего.
        Слава человека от других людей и вера в Иисуса – несовместимы. Как и в других блаженствах, суть здесь не в том, что слава – это слишком большое богатство, а в том, что она мала для человека.
        Верность Богу, Его миру и Его завету предполагает запредельную цель, а только запредельная, нереализуемая в «мире сем» цель может исключить разочарование от достижения и ограниченную радость от неполноты победы. При этом мы не должны специально стараться, чтобы нас никто никогда не похвалил, такое старание является столь же мелким, как и сама погоня за похвалой и славой; самое трудное именно в том, что мы должны быть равнодушны и к хуле, и к похвале. Мир почитает тех, кто угождает ему, и тех, кто презирает его, но не может терпеть тех, кто его не замечает.
        Христианство совсем не стремится вызвать гнев, оно вызывает его непреднамеренно, сохраняя верность Богу. Оно потому и неудобно, что никак не сводится к тем или иным направлениям и программам.
        Нельзя забывать о том, что мир сей непрестанно пытается учить нас «через» соблазны. Принято считать, что соблазн – это похоть плоти или другой грубый порок. Но в притче о сеятеле сказано, что семя может заглушить «заботы века сего», причем именно такая опасность стоит у евангелистов первой. А заботы эти включают именно «помыслы и дела», которые в наше время принято считать добродетельными.
        Поэтому скажем подробней о том, чем христианская нравственность отличается от мирской. Христианин, как любой человек, сможет возмутиться, скажем, жесткостью террористов или странностью так называемого «общества вседозволенности». Но он знает, что самые сомнительные и непривлекательные люди, скажем, сборщики налогов и проститутки (ведь именно это значат «мытари и блудницы») могут оказаться в свое время ближе к Богу, чем люди приличные, серьезные и благочестивые.
        Как бы ни огорчало нас мирское зло, мы должны понимать «злодея» изнутри, а не брезгливо «прощать» его. Наша подавленная досада, говоря строго, мало отличается от ярости, приводящей к бессмысленному насилию. Что же до вседозволенности, нельзя относиться к ней слишком просто: христианское целомудрие требует мятежа против викторианского чистоплюйства. Церковь не освящает ханжество, так как ханжество дальше от евангельской любви, чем болезненные и бесплодные «любовные связи» нынешних молодых людей.
        Даже мирские добродетели не ведут к Богу, хуже того, они могут стать большим препятствием для души, чем грубые грехи. И дело даже не в том, что христиане делают, а скорее в том, чего они, при этом, делать не хотят – это стремление послужить Богу. Именно такое стремление послужить без помех и измены понуждало ранних христиан отказаться и от имущества, и от семьи. Бегство от мира нерасторжимо связано с тем, что мы не можем служить двум господам. Если мир сочтет нужным нас за это «гнать», мы готовы платить такую цену.
        Блаженство изгнанных за правду ничуть не похоже на мрачный отказ от земных радостей ради сурового долга. Когда «этот» мир нас гонит, мы должны «радоваться и веселиться», что трудно совместить с пуританской угрюмостью.
        Многие святые жаждали мученичества – высшей точки таких гонений. Но не надо создавать романтических картинок. Не надо представлять себе, что небо и земля рукоплещут нашему подвигу. Чаще всего гонения наши ничуть не картинны: они каждодневны, непрестанны и утомительны, и гонят нас не лютые враги, а очень близкие люди. Мы познаем блаженство гонимых в будничном беге жизни, именно в нем мы учимся терпеть обиды, ждать и надеяться, что рано или поздно сумеем «радоваться и веселиться».
        Проповедуя и являя Божий мир «нашему миру», мы все глубже познаем истину о себе и потому все ближе подходим к источнику истинной радости, сокрытому в нашем сердце. Как бы мы ни страдали от обид, источник этот наполняет нас силой, а истина Богосыновства делает нас свободными. Конечно, это совсем не похоже на ту искусственную бодрость и мнимую свободу, которых добиваются, скажем, мощные движения, претендующие на духовность – это непредсказуемо и довольно нелепо с виду. Испытывая такую радость, мы скорее заново «ощутим» себя, чем возгордимся своей духовной зрелостью.
        Но, радуясь и веселясь, мы должны помнить, что источник жизни, бьющий в нас, тот же самый, который бил и из сердца Иисуса. Дух Истины не пришел бы к нам, если бы Сын Божий не был прославлен. И вот радость и веселье возвращает нас к Тому, в Ком слиты все блаженства – к Иисусу.
        


        Изложено А. Дмитриевским