Главная > Сочинения и изложения >

                Предисловие к вере (1)
 

Изложено подобранными словами. По мотивам дневников протоиерея Александра Шмемана и других созвучных источников, порой с вольным цитированием. Без какой-либо претензии на авторство.

 

                                           Пребывать «в мире сем» или быть «не от мира сего» - это не выбор                                                                                   между двумя возможностями жить, это всегда крест. 



       Лучи солнца из огромных окон, музыка под сурдинку, льющаяся отовсюду и ниоткуда, и вдруг – это полное единство со всем, что тебя окружает, точно все предметы как-то мягчеют, оборачиваются к тебе дружбой и близостью. Это мгновение – вне времени, но в нем собирается, сосредотачивается вся жизнь. Всё (!) тут, хотя это «всё» и не названо… это «укол» полноты и блаженства. Однако такое мгновение всегда рядом, вокруг нас, но как редко и как мимолетно вдруг изливается в него душа.
        Мимолетно – ощущение, именно ощущение, что тут, рядом, внутри нашей жизни идет, или вернее, присутствует другая жизнь, вся суть которой в свидетельстве «другого», в ожидании его и отнесенности всего к чему-то «другому». И это именно мироощущение, в котором центрально, существенно и решающе как раз просвечивание «другого» и отнесенность к «другому».
        Исходить из присутствия в этом мире чего-то абсолютно иного, чем все так или иначе светится, к чему все так или иначе относится. Но в чем эта «отнесенность»? Это никак не идея, то есть не идея христианского мира, христианского общества, христианского брака и т. д. «Отнесенность» – это связь с божественным, но не идейная, а опытная. Это опыт мира и опыт жизни каждого человека буквально в свете веры, в свете Царствия Божия.
        В мире все движется, но в этом движении (падающего снега, текущей воды, играющей на солнце ветки) являет себя блаженная неподвижность и полнота, которая становится «иконой» вечности жизни и, более того, «жизни с избытком».
       
        Вера, вышедшая из маеты вселенского младенчества, потребность приобщения к чему-то изначальному, непреходящему, близко-родному и Вечному. Это не альтернатива безверию и не противопоставление чему-то логико-материалистическому, это само приобщение к «иному бытию», и ей (вере) одинаково свойственно и чувство тайны, и простое светлое доверие.
        Действие веры состоит в том, что она не разрешает проблемы, а снимает их, переводит человека в тот план, где их нет. В том же плане, в котором они есть, они потому и есть, что они неразрешимы. Наличие проблем обратно пропорционально наличию веры.
        Подлинная вера абсолютно несовместима ни с какими «украшениями», ни с какими благочестивыми словесами. И когда христианство становится украшением, а не красотой, благочестием, а не верой, оно выдыхается.
        Все самоочевидное в Вере недоказуемо, ибо самоочевидность её укоренена в «светлом знании», а доказательства, чтобы быть доказательствами, должны развертываться в темном знании, в логике «мира сего». А в этой логике «мир сей» всегда сильнее, ибо он эту логику и изобрел для самооправдания.
        Вера всегда находится в поле сомнения, потому что всегда найдется то, что в поле веры не попадет.
        Человек не может жить без «памяти» о рае. Он погружается в ужас, в «самострахование», в тоску. Он теряет себя.
        Мир не должен становиться Богом, но должен становиться жизнью с Богом, радостной и полной. Это и есть «спасение мира» Богом. Но совершается оно нами, всякий раз, когда мы верим. Поэтому подлинная вера есть всегда преодоление «религии» мира.
        Религия и идеология совместимы. Христианство как вера несовместимо ни с той, ни с другой.
        Человек «видел» Бога, «знает» Его свет, и именно потому так черна для него тьма, наступившая после разрыва с Богом. И в этой тьме он ощупью ищет, учится понимать, разгадывать непонятный свет, все еще видимый и ощутимый. Это и есть «наука», «культура», «философия» – достойные усилия, но впотьмах.
        Основными «координатами» веры являются, с одной стороны, острая любовь к миру во всей его данности: природа, родной город, история, культура, – а с другой – столь же острое убеждение, что сама эта любовь должна быть направлена на то «другое», что этот мир собой выражает и в чем его сущность, призвание и красота. Поэтому одинаково скучно и тоскливо и с теми, кто этот мир любит без «отнесенности к другому», и с теми, кто это «другое» противопоставляет этому миру. Тоска «обмирщенности» и тоска «благочестия», ибо и то и другое явление прежде всего маленькое, унылое и само по себе именно скучное. Однако именно в этих «координатах» и задается главный и единственный вопрос: что же все-таки делать, как жить в мире – Богом, и в Боге – миром, то есть любовью? В чем присущее человеку творчество! Ибо вместе с Богом он творит свою жизнь и, следовательно, свое Царство Божие.
        Личность человека уникальна, поэтому Вера в Бога – это всегда очень личный опыт, который до этого никто не осуществлял и после этого человека никто повторить не сможет.
        Вера не слаба, вера всегда одинока.
        Какое удивительное и таинственное явление в нашей цивилизации – отбрасывание веры, «освобождение» от нее, отказ от нее, как от какой-то проказы. Волнение, гнев и даже страх: «как бы не поверить». Этот гнев, это волнение и этот страх не равнодушных людей, а людей, защищающих свою веру, веру в неверие как главное, решающее условие важности их дела, их убеждений, их «владычества» над умами людей, пусть даже не многих.
        Смертельная опасность для любого, а тем более верующего человека, только одна: это без остатка быть уловленным какой-то системой зубчатых колес «мира сего»: властью, деньгами, страстью, религией.
        Насколько мечта о построении Царства Божьего на земле выше псевдоаскетичного презрения к нему: «Нам до всего этого нет дела». Насколько в этой мечте больше настоящего аскетизма: строить, зная, что не достроишь, но зная также, что только от этого усилия зависит вхождение наше в «невечерний день» Царствия Божия.
        Настоящая вера есть всегда возврат к простоте, радостной, целостной и освобождающей.
        Свет веры должен светиться в нас так, чтобы не привлекать внимание к нам самим.
       
        Бог. Там, где нет «печали об Отце», нет тишины, памяти о тайном свете, таинственного «вкуса» радости, там нет Бога.
        Когда Бог трогает душу, то ничего больше и не надо, но ничего и «доказать» нельзя: свет, радость и мир – что же к этим словам можно прибавить?
        Всё, что нас окружает – это подарки Бога, и потому несут на себе печать наивысшего бытия. Ничто из этого не Бог, но все это от Него, и потому все о Нем.
        То, что раскрывает Бог всем людям, неслыханно и невозможно. Трагедия человеческой судьбы именно в этой неслыханности и невозможности, которую нельзя уместить в мирскую жизнь без какого-либо разделения или усечения. Тут все превышает и раздирает эту жизнь – это бесконечно высокая трагедия. Если эту «неслыханность и невозможность» отвергнуть, то разочаруешься и отвернёшься, но если захочешь её принять, то возникнет необходимость двигаться дальше, причем двигаться с «расширением» того, что эту «неслыханность и невозможность» принять сможет. В любой религиозности есть закрытость к такому трагизму, на который обрекает нас само существование Бога.
        Потеряно чувство тайны Бога – Бога заменяем «понятным» идолом. Идола «делаем» из разных составляющих Бога и затем «ему» поклоняемся.
        В чем смысл пришествия в мир Бога в образе «малого дитя»? Это не только является фактом самоуничижения и самоограничения Бога при принятии Им человеческой природы, но есть, по сути, самое «адекватное» Богоявление. В нем так очевидна божественная ненужность силы, славы, правоты, самоутверждения, авторитета и власти, то есть всего того, что нужно только там, где нет истины, и потому совсем не нужно Богу.
        Бога любят святые и грешники. Его не любят и, когда могут, распинают «религиозные» люди.
        Если нет Отца, «не к кому идти», некуда восходить, остается только животная (горизонтальная) стратегия существования в жизни.
        Наше служение Богу и служение Богу «нашему» – как легко и как незаметно первое переходит во второе и при сохранении всей христианской «видимости» становится идолопоклонством. «Стойте в свободе, которую даровал нам Христос» – эти (!) слова все больше и все сильнее становятся ключевыми для всего в жизни.
        Если появляется чистая вера в Отца, из жизни постепенно уходит ощущение сиротства.
        Основной грех, основное препятствие на пути к Богу – наше «окаменелое сердце».
        Ни одного счастливого человека кругом, счастливого тем счастьем, которое должно было бы следовать из молитвы, веры и «простого» служения. Мы все твердим себе и другим: человек несчастен без Бога, – но почему же тогда он так несчастен «с Богом»? Почему эта «религия» усиливает все мелкое и паршивое в человеке: гордыню, самопревозношение, страх? Вопросы, которые безответно задаются годами.
        Все, что мы воспринимаем от Бога, должно быть нами отдано, иначе мы перестаем воспринимать то, что Он нам дает.
        Простые вопросы: чего хочет от нас Бог? Чтобы мы Его любили, чтобы приняли Его как источник, смысл и цель жизни: «душа души Моей и Царь».
        Как можно полюбить Бога? Где «кульминация» этой любви? В Его самораскрытии, Его самооткровении нам в мире и в жизни. Вершина и полнота этого самооткровения – Христос. Все «отнесено» к Нему. Следовательно, любовь к Богу – Христос, радость о Нем, любовь к Нему, собирание всего в Нем, жизнь Им, узнавание Его во всем.
       
        Христос. Отношение к Христу составляет абсолютное внутреннее мерило всего жизненного пространства человека.
        Трагедия в том, что каждый «фрагмент» выдает себя за целое; каждый живет только своим опытом и только своим видением воспринимает Христа, вместо того чтобы в Христе пытаться осознать свою ограниченность и относительность.
        Выполненная миссия Иисуса – это раскрытие нам Отца. До Иисуса мы Отца не знали. Отец наш – Отец всех, а не только верующих. «Все мы дети одного отца, и поэтому все мы братья», а не только те братья, которые «во Христе» и не только «братья мусульмане».
        Поразительно, как люди, «интересующиеся духовной проблематикой», не любят Христа и Евангелие. И понятно, почему: там ничего не сказано об их «духовной жизни или духовной работе», как они её понимают и любят.
        «Люди более возлюбили тьму, нежели свет» – это горестные слова Христа, и горесть этих слов в том, что люди любят тьму не за то, что она тьма, а потому, что для них она свет.
        Христа убила и Христа продолжает убивать религия. Религия – это тот «орган» в нас, который, как это ни странно, бесконечно усиливает и так же бесконечно скрывает от нас самые глубокие страсти и грехи: гордыню, фарисейство, самодовольство, самолюбование и т. д. Религия есть постоянное самооправдание наше перед Богом, замазывание на себе наших грехов и искушений.
        Каким понятным и нужным является молчание Христа о всем том, что так страстно интересует нас: о государстве, о религии, об истории, даже о морали – Он всегда говорит мне и обо мне, и только «это» Его интересует. И во мне для Него – весь мир, вся жизнь, вся история. И потому Он спасает меня – не Россию, не государственный строй и ничто иное. И потому всякая борьба, кроме внутренней, всякое «анти-» всегда имеет, несет в себе начала самого страшного – «духовного» – поражения.
        Вечные разговоры о «проблеме» спасения и воскресения некрещеных. Неужели не ясно, что дело не в том, знали они или не знали Христа, поверили ли в Него или нет, были крещены или нет, а в том, что Христос знает их и Себя отдал им, и за них. Поэтому и их смерть «поглощена победой», поэтому она и для них встреча со Христом.
        Одни романтически смотрят в прошлое, другие столь же романтически – в будущее. Но прошлое как прошлое - только груз, только идол, яд, отравляющий организм своим собственным разложением. А будущее как будущее есть бегство из настоящего, «мечтание и прелесть». Для христиан то, что преодолевает «прошлое как прошлое» и «будущее как будущее», что дает им реальность, но и освобождает от неё – это Иисус.
       
        Радость. У большинства христиан всегда хочется спросить: радуются ли они своей вере?
        Начало любой «ложной религии» – неумение радоваться, вернее, отказ от радости. Между тем радость потому так абсолютно важна, что она есть несомненный плод ощущения Божьего присутствия. Нельзя знать, что Бог есть, и не радоваться. И только по отношению к этой радости правильны, подлинны и плодотворны и страх Божий, и раскаяние, и смирение. Вне этой радости они легко становятся «демоническими», а по сути, извращением на глубине самого религиозного опыта. Тогда это религия страха, религия псевдосмирения, ибо смирение под давлением страха – это псевдосмирение. Религия вины. Но до чего же такая религия сильна не только в миру, но и внутри Церкви. И почему у «религиозных» людей радость всегда под подозрением. Первое и главное – источник всего: «Да возрадуется душа моя о Господе…».
        Что потеряло христианство, прежде чем от него отшатнулся мир, который оно же и вскормило? Оно потеряло радость, но не радость-оптимизм, не радость от земного счастья, а ту Божью радость, о которой Христос сказал, что её никто не отнимет от нас. Только эта радость знает истинное отношение к нам Бога, знает, что любовь Божья к человеку не жестокая, знает потому, что сама эта радость является частью от того «абсолютного» счастья, для которого создал нас Бог.
        Христианство обернулось к миру как «закон», «суд», «искупление», «мздовоздаяние», как религия «загробного мира» и в пределе запретило радость и осудило счастье, и мир восстал против христианства, во имя земной радости и земного «счастья».
       
        Жизнь. На вопрос «Что делать?» христианство отвечает – жить. Жить во времени «мира сего», но при этом укорененно, соотнесенно со «временем Божественным», только таким образом происходит наполнение «жизни» – жизнью.
        Жизнь в её полноте, в вечном обладании ею – так мы собираем жизнь для вечности, и это значит, живем как вечные: «Сеять в тлении, дабы потом восстала она (жизнь) в нетлении». Но можно в жизни собирать и смерть: жить похотью плоти, похотью очей и гордостью житейской, покоряться суете и служить идолам.
        Тем, кто воспринимает жизнь как дар, то есть тем, кому присуще божественное её ощущение, гораздо меньше нужна «религия», которая почти всегда от недостатка, а не от переизбытка, от страха перед жизнью, а не от благодарности за неё.
        Может быть, ближе всего к подлинному ощущению жизни слово «удивление»: восприятие каждого момента и каждого состояния как некоего дара (хотелось бы сделать акцент на слове «каждого»). Все всегда ново, и все есть не просто жизнь, а встреча с жизнью, и поэтому как бы откровение. Но откровение требует внимания и ответа, то есть жизнь, иными словами, есть постоянное «приятие» дара жизни.
       
        Радость. Все и грехи, и сомнения наши от измены внутри себя свету и радости. «Земля вострепетала!». Чувствовать этот Божественный трепет во всем: в словах, в вещах, в природе, в себе – вот и вся христианская жизнь, или, вернее, сама жизнь, христианством дарованная и даруемая.
       
        Абсолют. Именно потому, что есть Абсолютное, в его свете все остальное и делается «относительным» и существующим как «малая правда». Максимализм в «малой правде» – это все та же гордыня: «мои принципы», «принципами я не поступлюсь». Если есть Бог – принципы эти просто не нужны, ибо достаточно того, что есть Бог! Если нет, то все равно грош им цена, и ни от чего они не спасают, и ничего не создают. Реальность БогоОтцовства и вечно восходящая истинность Богосыновства – действительно, какие ещё принципы?
        Почему большинство людей испытывают какую-то врожденную боязнь или даже испуг перед «абсолютом», боязнь потерять свою «свободу», включиться во что-то окончательно? От всякого толчка в сторону большей ясности своей жизни, большего выбора они пугаются, сжимаются, уходят в себя и как-то пассивно сопротивляются.
       
        Грех. Христос извещает нас о грехе, а без Христа грех есть всего лишь «проблема», и её с упоением решает этот мир, причем решение это всегда либерально, терпимо, любовно и положительно. Ужас современного христианства только в том и состоит, что оно эту «логику самооправдания» приняло и ею измеряет и судит Веру.
        Сила греха не в соблазне очевидного зла, а в скованности души всякой мелочностью, страстишками, в невозможности для души «невозбранно дышать небом». Через работу практического ума и приходит всем хорошо знакомое и испытанное «измельчание» души.
        Растворение Греха в мелочной сосредоточенности на мелочах и непонимание того, что мелочность, тем более «нравственная», и есть сам Грех. Отсюда нехотение Бога, потому что мелочность – легче, и «религия» – легче.
        Все сложности – он такой сложный человек, но его нужно понять – суть сложности мнимые. Все это туман, разводимый нами же (наши проблемы, трудности) для того, чтобы не оказаться лицом к лицу с одной реальностью – реальностью греха. У него два источника: плоть и гордыня – а человек все стремится прикрыть эти два источника «сложностями», трудностями и проблемами, и выходит красиво и глубоко.
        Грех – это отсутствие любви к Истине. Отсюда бессмысленность споров, ибо если об истине ещё можно попытаться поспорить, о любви спорить бесцельно.
        Сущность греха – не просто нарушение нравственного «закона», а отпадание от Бога, а также его сущность в измене Христу и церкви как жизни, которую Христос нам дал. Таким образом, таинство покаяния – это возвращение в «новую жизнь», уже данную, уже явленную.
        Теперешняя исповедь есть разговор о нарушениях нравственного закона, о слабостях и греховности. Но без отнесенности к вере. И ответ в таком разговоре совсем не о Христе, и звучит что-то вроде «старайтесь побольше молиться», «боритесь с искушениями» и т. п.
        Сегодня до бесконечности развившееся чувство «прегрешений» ослабило чувство греха. Да, усилилось: «мои недостатки, мои слабости», но ведь грех – это прежде всего измена, неверность по отношению к Другому (Божественному). И уже давно грех оказался сведенным к морали. А ничто так легко не уводит от «жажды Бога», как именно мораль. Достоевский: «Без Бога все позволено…» – можно также сказать, что без Бога все запрещено, ибо всякая мораль состоит прежде всего из запретов и табу.
        В ссоре с женой, которую любишь, почти всегда неважно содержание ссоры, то есть то, из-за чего она произошла, важен и мучителен разрыв, каким бы кратким он ни был. И мирятся муж с женой не потому, что они нашли правого или виноватого, а потому, что они любят друг друга, и сама жизнь каждого из них – в другом. Сведенное к морали или к норме христианство становится «непрактикуемым», ибо ни одна из заповедей Христовых не исполнима без любви ко Христу: «Аще любите Меня, заповеди мои соблюдайте». И хочется сделать акцент на том, что без любви к Богу все Его заповеди превращаются в свод неких правил, призванных регулировать моральность в жизни общества. С учетом «сомнительного» для «мира сего» происхождения самих заповедей, такой подход ставит их в один ряд с различного рода указами, законами и кодексами и исполнение их превращает в нравственную, социальную или даже политическую установку. Божественность призыва нельзя разделять на две части, что, как правило, и делают, то есть вторая часть: «…заповеди мои соблюдайте» без первой: «Аще любите Меня…» не работает!!!
        Есть тип морального «чистюли», бегающего исповедоваться потому, что ему невыносимо всякое «пятнышко», как невыносимо оно для разодевшегося франта. Но это не раскаяние, это ближе к чувству «порядочности». Однако про святого не скажешь: «Он был глубоко порядочным человеком». Святой жаждет не порядочности, и даже не чистоты, и не «безгрешности», а единства с Богом. И думает он не о себе, и живет не интересом к «качеству» себя, а Богом.
        Грех только в отрыве от Бога, в измене Христу. Эту измену Иоанн Богослов называет «похотью плоти, похотью очей и гордостью житейской». И как же это важно: «светлое око» – око без похоти.
       
        Радость. Радость потому так абсолютно важна, что она есть несомненный плод ощущения Божьего присутствия. Страх греха не спасает от греха. Радость о Господе – спасает.
        Можно ли, нужно ли распущенность, лень, сластолюбие и грех преодолевать и побеждать радостью о Господе? Да.
       
        Гордыня. Смирение Божественно, а гордость – от маленького и мизерного дьявола, который первый «обиделся» на Бога и подумал, что Бог – «горд».
        Гордыня от того, что человек думает, и так его учат «религиозники»: «смирения требует Бог». Иными словами, что Бог потому, что Он Бог, может быть «гордым», а нам, ничтожной твари, подобает быть «смиренными». Отсюда очень простой вывод: «религия» унижает человека. На деле же, конечно, смирение как раз Божественно, и его как суть Божества являет Христос. Слава и величие Христа – в его смирении.
        Гордыня – это страсть, и эта страсть – «Я». Она «ангела света» превратила в дьявола (Люцифер), она и сейчас, в сущности, одна имеет власть губить людей. Поэтому все, что так или иначе, хоть в микроскопической дозе, причастно гордыне, причастно в ту же меру и дьяволу, дьявольщине – темноте.
        Почему так часто люди разрушают свою собственную жизнь? Казалось бы, простой эгоизм и инстинкт самосохранения должен был бы предостеречь их от этого, но нет, даже инстинкт этот перестает действовать. Действительно, налицо какая-то одержимость, реальная разрушительность страсти. Страсть же эта – «Я», то есть гордыня.
        Связь гордыни с плотью и похотью очень проста. Похоть – это, в сущности, та же гордыня, обращение тела на себя, на свое самоутверждение и самоуслаждение. Поэтому и подлинное смирение невозможно без победы над плотью и состоит в одухотворении тела, а не в его уничижении.
        Есть гордыня сознания, которая толкает человека в одиночество во имя мифической необходимости и «внутренней потребности» в сохранении подлинности себя, в желании «остаться собой», хотя очевидно, что через такое «идеологическое» сохранение себя – себя сохранить невозможно. «Остаться собой», как правило, заканчивается желанием «остаться в себе» через приобретение некой самоценности, зафиксированной в ощущениях, а это, в любом случае, остановка, потеря главного восходящего устремления. Выход один – служение.
        Чего человек жаждет больше всего, чего не получая, превращается в «злого», а получая – оказывается ненасытным? Признания, то есть «славы друг от друга». Быть для других чем-то: авторитетом, властью, объектом зависти, – то есть именно признание, вот главный источник и сущность гордыни. И именно эта гордыня превращает ближних во врагов, и именно она убивает ту радость, к которой призвал нас вчерашний Апостол.
        Можно всю жизнь отдать на «изучение Бога» и ничего, решительно ничего не понять ни в жизни, ни в людях. И корень тут опять, конечно, в гордыне. В данном случае гордыня – это изначальный выбор своего подхода к Богу и к изучению Его, то есть выбор своего метода. Когда между Богом и человеком стоит метод, то Бог отражается в кривом зеркале. Метод – это гордыня разума, это навязывание Богу своих категорий. Метод – это идол. Даже когда он формируется «под задачу» и заявляется как инструмент для накопления «личного опыта» Богопознания, опасность его превращения в идол остается крайне велика! И всегда наступает момент, когда даже от такого метода можно и нужно спокойно отказаться. Момент искреннего поклонения Богу.
       
        Смирение. Первым и решающим плодом знания Бога, знания Истины не может не быть некое блаженное смирение. Смирение не волевое, не самоуничижительное, а благодатное, смирение как «радость и мир в Духе Святом», как освобождение от мучительного владычества над собою – своей самости, желания самоутвердиться и т. п.
        Смирение – это не та пришибленность плюс ханжество, чем она стала в церковном «стиле», это царская и царственная добродетель, ибо подлинное смирение – именно от мудрости, от знания, от прикосновения к «жизни подлинной». Не ученые и елейные книги «об аскетическом богословии» нужны сейчас миру, а некий смиренный, божественный юмор. Если бы мир расхохотался в лицо какому-нибудь религиозного или политического деятеля и толпам оппозиционеров, потрясающих кулаками и вопиющими лозунги, если бы мир понял, до чего глупы и смешны слова «народ», «революция», «история», то… Может, до конца и не ясно, что бы тогда было, но этот смех был бы умнее и продуктивнее, чем умопомрачительные в своей серьезности разборы каждого слова, «изреченного» политиком, «лидером» государства и т. п.
        Все, абсолютно все религии двусмысленны, и эту двусмысленность прояснить может только смирение, и поэтому на стяжание смирения направлена или должна быть направлена вся духовная жизнь. Признаки смирения: радость. Гордыня исключает радость. Далее: простота, то есть отсутствие «оборота на себя». И, наконец, доверие – как основная установка в жизни, по отношению ко всему. Признаки гордыни, соответственно: безрадостность, сложность и страх.
        Ужас лжесмирения: достаточно человеку усвоить ключ «благочестия», и для него уже не обязательны правда, честность, в нем умирает чувство удивления и восхищения, то есть критерий всякой подлинности. Подлинности красоты, искусства, добра – чего угодно! Больше того, его начинает тянуть на все бездарное, серое, рабское, лишь бы оно было благочестивым. Страшный смысл возникновения «святой воды» в христианстве: что ни покропишь ею, то становится священным и святым. И что самое смешное, никто не знает, как возникла «святая вода». Ибо в том-то и дело, что возникла она только и исключительно из благочестия, религиозности, а не христианского стремления к Истине и Богу, но в стремлении к «вещественной святыне».
        В мире противостоят друг другу не ум и глупость (они-то как раз предполагают друг друга, так как друг в друге укоренены), а «ум» и «глупость», то есть гордыня – смирению. Смирение Божественно, и потому одно преодолевает и побеждает ум-гордыню и глупость-гордыню.
       
        Радость. «О Тебе радуется, благодатная, всякая тварь», – тут все дело в радовании о другом, в любовании другим, и это значит – в «онтологическом» смирении, которое одно делает это радование и это любование возможным. А вот этой обращенности на другого, на другое: на Бога, на человека, на мир – и нет в «религиозности».
       
        Бедность. Очевидно, что в центре христианской идеи стоит отказ от богатства, всяческого богатства, красота бедности (ибо, конечно, есть и уродство бедности). Бедность не в том, чтобы всегда чего-то не хватало (это её уродство), а в том, чтобы всегда хватало того, что есть.
        Принцип частной собственности, сколько бы он ни извращался, есть действительно христианский принцип. Ибо сам мир, сама жизнь даны нам Богом именно в «собственность». Поэтому христианство и зовет к личному отказу от «частной собственности» как к восстановлению того обладания миром, которое извратил и предал человек.
        Действительно, «бедность» – центральный символ Христианства, но не в экономическом факте самой бедности, а в самом подходе к ней, к восприятию её. Запад решил, что христианство призывает к борьбе с бедностью, то есть к замене её хотя бы относительным богатством или хотя бы экономическим равенством, и на это уходили и уходят все силы души. А христианский призыв совсем, совсем другой: к бедности как к свободе, к бедности как «знаку» того, что душа ощутила и восприняла невозможный, трагический призыв к Царствию Божьему. Осознание этого призыва делает все остальные ожидания никчёмными, а устремления, кроме одного, бессмысленными и нелепыми, и тогда бедность становится естественным выбором, который и высвобождает все силы души.
        Прекрасна в мире только «неудача». Только бедность, жалость, сострадание, уязвимость. И еще беззащитность: дети. Все жирное, самоуверенное, громкое и преуспевающее – ужасно, но сколько мы готовы потратить сил, что бы с этим не согласиться.
       
        Истина. Истина одна: реальность Отцовства нашего Бога и наше вечно восходящее к нему БогоСыновство; эта истина только проживается, ежечасно, ежедневно… не открывается, не познается и не усваивается.
        Плюрализм, по самой своей сути, отбрасывает понятие истины. Это априорное утверждение, что на все существуют различные точки зрения, причем «оперативный» принцип плюрализма заключается в том, что их так же априорно не нужно и нельзя оспаривать, – они есть, и этим все сказано. Их нужно «уважать» и, по возможности, разделять. Сейчас если не все, то многие бросились в этот плюрализм, а для веры это – смерть и разложение.
        Покаяние и самоограничение вместо самоутверждения и обличения чужой неправоты. Быть правым и уступить, и в этом дать засиять победе. Очевидна божественная ненужность силы, славы, правоты, авторитета, власти, то есть всего того, что нужно только там, где нет истины.
        Потеряв Бога, отвергнув его, человечество в целом и в личности живет одним эгоизмом, а так как жить собою невозможно – это есть «сведение к нелепости» самого смысла жизни, – то всем «победам» эгоизма приходится придумывать опасности для себя и все другое отождествлять с врагом, а жизнь – с борьбой.
        Гибельность, слепота, низость всякого «в борьбе обретешь ты счастье свое…». Искать нужно только истину, а она не открывается бунтующему уму и сердцу.
        Все растущее убеждение, что ничего, абсолютно ничего не достигается и не разрешается путем дискуссий, споров и обсуждений. Невозможно представить себе Толстого, Рембрандта или Шекспира на каком-нибудь коллоквиуме, посвященном «путям современного искусства». Все, что убеждает и обращает других, вырастает в одиночестве, в творческой тишине, а не в болтовне.
        Сумма изложенных научно истин не открывает Истины, а сумма знаний о Боге не дает знания Бога.
       
        Радость. Истина является для нас и побеждает только там, где живет освобождающая радость и простота, где сияет Божественной красотой смирение, в котором и являет нам себя Бог: и в творении, и в спасении.
       
        Любовь. Человек хочет быть любимым – и потому страдает, а разрешение в том, чтобы полюбить. Это божественное решение: так все «проблемы» решает Бог, любя, а не ища ответной любви.
        Любовь, идущую от Бога, можно проявить только любовью, идущей к другому человеку. И принять Божественную любовь можно, только отдавая её.
        Любить Божьей любовью и себя, и других. Как нужно было бы в наш век почти полного непонимания любви поглубже вникнуть в радикальную «особенность» любви Бога. Её первая особенность – это отсутствие в ней той «сентиментальности», с которой уже давно отождествило её и само христианство, и «мир сей». В любви Божьей нет обещания «земного счастья», нет и заботы о нем. Или, лучше сказать, оно целиком подчинено обещанию и заботе о Царстве Божьем, то есть о том абсолютном счастье, для которого создал и к которому призвал человека Бог. Отсюда первый и основной конфликт между любовью Божьей и падшей любовью человеческой.
        Нет никакого иного «закона», кроме закона любви, или лучше сказать, кроме самой любви, отрицанием которой, отпадом от которой и является гордыня. Любовь есть суть божественной жизни, а в этой божественной жизни гордыне нет места. Отец есть всегда Отец, но все отдает Сыну. Сын не претендует на право быть Отцом, и он есть Вечно Сын, а Бесконечный Дух – сама жизнь, сама свобода («дышит, где хочет») есть сама любовь Отца к Сыну, Сына к Отцу, сама божественная самоотдача и послушание.
        В Божественной любви нет никаких «прав» и с ними связанного уравнивания. Нет уравнивания, и поэтому нет «сравнения», этого главного источника гордыни.
        Любви противополагается не ненависть, а страх. Страх есть, прежде всего, отсутствие любви, или, вернее, то, что, как сорная трава, вырастает там, где любви нет. Поэтому страх – это то, что хочет преодолеть всяческого рода «терапия», и религиозная, и социальная, хотя на деле страх нормален в «мире сем», это суть подлинно его субстанция. Падение человека – в отрыве от Бога, который и «есть любовь», и потому превращается он в страх, «тень и сень смертную».
        Почему люди так неудержимо, хотя почти всегда подсознательно, портят жизнь друг другу! Это – суть «зла», и это так потому, что «порча» эта есть изнанка той любви, для которой создан человек. Именно потому, что он создан для любви, человек, выпадая из нее (отрываясь от Бога), продолжает быть «связанным» с другими этой неразрушимой связью, только теперь уже не с ближними, а с врагами. Сущность падшего мира: вражда всех ко всем, питаемая жаждой любви «обреченного» на любовь человека.         
        Добрый человек и добродетельный человек. Между ними – огромная разница. Добрый человек тем и добр, что он «принимает» людей такими, какие они есть, «покрывает» их своей добротой. Доброта прекрасна, самое прекрасное на земле. Добродетельные люди – активисты, одержимые стремлением навязывать людям принципы и «добро» и так легко осуждающие, громящие, ненавидящие.
        Святые есть всюду и везде – в любой религии, любой идеологии. Они как раз в сущности «ничего не доказывают». Современный «духовный» человек стремится к святости без любви, а в этом определенно есть демонизм.
        Гордыня, плоть, леность: триединый источник греха, три основных измерения падшести мира и жизни. И разрушаются они только Божественной любовью, изливаемой в сердца людей: любовь-смирение, любовь-чистота, любовь-делание. «Совершенная любовь побеждает страх».
        Почему нам все так сложно в жизни? От малой любви, малой веры.
       
        Свобода. Чувство вины, морализм не «освобождают» от мира и его соблазнов. Радость о Господе – основа свободы, в которой мы призваны «стоять».
        Свободен только тот, кто «послушлив»: этого не понимает наше время, несмотря на весь свой пафос свободы. Эпоху высокого «послушания» свободных людей сменила эпоха бунтующих рабов.
        Абсолютная верность нужна, необходима только по отношению к Христу, и эта верность даёт свободу, но не «от мира», а «в мире». Любая «принадлежность»: социальная, политическая и даже морально-этическая – «в мире сем» будет являться только принадлежностью к части, и к части незначительной, а значит, в определенном смысле будет сковывать и порабощать относительно Целого.
        Мы либо рабы, либо бунтари: рабы не только «власти», но и «церковности», «благолепия», а если бунтари, то против всего. Нет у нас только одного – свободы поклонения «в духе и Истине».
        Религия и идеология порабощают – освобождает только вера. Первые две говорят о «свободе», вера говорит о послушании. Но только в нём (послушании Богу) кроется единственная в этом мире свобода, и только в послушании – источник свободы.
        Свобода без нравственного этажа сама себя разлагает. Этой свободе «учат» в Университетах.
        На сегодняшний день свобода не нужна и не востребована, потому что мы либо абсолютизируем прошлое, которое требуется охранять, либо наше будущее отождествляется с завершением истории (какого-либо этапа), а свобода нужна только для делания, она всегда в настоящем и о настоящем.
        Освобождение души без Веры – это «кабацкое» освобождение и сплошная душевная изжога.
        Сейчас человека освободили якобы для того, чтобы сделать его, наконец, хозяином собственной судьбы. Но этот освобожденный человек никакой «судьбы» не знает, ни своей, ни чужой, и в результате оказывается ещё большим рабом, рабом всевозможных эгоизмов: личного, национального, расового.
        Зачем баскам или курдам независимость – чтобы быть собой. Но что значит быть собой, этого-то как раз никто и не знает. Поэтому, освободившись, «независимые» немедленно порабощают себя чем-то другим: социализмом, «религиозностью» и т. п. Одни ещё борются за свободу, и к их услугам марксизм, другие, уже свободные, борются за право на порнографию, и к их услугам либерализм и «права» человека. Сегодня свобода встроена в контекст борьбы за «что-то» неизвестное и неопределимое, например, за возможность «быть собой», хотя что это, опять же, никто сказать не может.
       
        Радость. Христианство дарует свободу и требует от человека свободы: свободы прежде всего от порабощенности собою, свободы зрения, слуха, обращенности ума и сердца. Ибо только в этой свободе загорается «радость о…», только в ней все становится прозрачным, и восстанавливается утраченная в грехе целостность.
       
        Равенство. Все люди равны: вот один из корней, самая ложная из всех apriori. В основе пафоса равенства лежит глубоко ложный принцип «сравнения». Сравнением никогда ничего не достигается, оно источник гордыни или зависти (почему я не как он), а далее злоба, восстание и разделение. Сравнение всегда, математически приводит к опыту – знанию неравенства, то есть всегда приводит к протесту. Равенство утверждается как недопустимость никаких различий, а поскольку они есть, то к борьбе с ними, то есть к насильственному устранению и, что ещё страшнее, к отрицанию их как самой сущности жизни.
        Равенство всегда предполагает множественность «равных», которое никогда не будет реализовано в единство, потому что вся суть равенства в его ревнивом оберегании каждого, кого уравняли. В единстве же различие не уничтожается, а становится жизнью, творчеством.
        Та «личность», мужская или женская, которая жаждет равенства, уже, в сущности, опустошена и обезличена, ибо «личное» в ней составляло как раз то, что отличало её от всех других и что не было подчинено этому абсурдному закону «равенства». Никакого равенства нет, а есть онтологическое различие, делающее возможным любовь, то есть единство как альтернативу этому равенству.
        В любви укоренена двойственность человека как мужчины и женщины. Это не ошибка, которую человечество хочет исправить «равенством», не изъян, не случайность, это первое и самое главное выражение самой сущности жизни.
        «Мужское» и «женское» начала соприродны миру, но только человек претворяет их в семью. Наша культура ненавидит семью за то, что последняя обличает зло «равенства». Семья – вот прекрасный выход из «равенства» в «единство».
       
        Христианство. Христианство есть счастье, которое создает, «рождает» счастливого человека: «радость, которой никто не отнимет от нас». Знание Бога во Христе, знание Христа и Духа Истины. Знание смысла жизни, знание победы Христовой – знание вечной жизни.
        Все в христианстве зависит от любви к Христу. Смерть – встреча с Ним и потому – радость.
        Абсолютная исключительность христианства заключается в том вызове, который оно бросает всем «мировоззрениям» и всем «мироощущениям». Его требование обратиться означает перевернуть все «в мире сем», поставить вверх дном все «привычное», и в первую очередь, конечно, религию. А история христианства – это история компромисса с «миром сим». В чем компромисс? Суть его ясна: когда христианство ощущает себя как нужное, оно перестает мешать жить. Суть назначения Церкви только в одном: чтобы «мешать», то есть сохранять в мире «огонь» христианства. Однако, именно Церковь и стала тем компромиссом, что делает христианство одновременно и нужным, и «не мешающим».
        Христианский призыв к совершенству, обращенный к каждому человеку, есть призыв найти самого себя, но найти не в результате сравнения или самоанализа, а в Боге. Отсюда парадокс: найти себя можно, только потеряв себя, а это значит – отождествить себя до конца с «призванием», с замыслом Бога о себе, но раскрываемом не в себе, а в Боге.
        Трудность и поистине уникальность христианства в том, что оно обращено к личности, но дарует, как её исполнение, Церковь. Личность, не принимающая Церковь, извращает христианство, претворяя его в духовный нарциссизм и эгоизм. Церковь, не принимающая личности, также извращает христианство, снижая его до «толпы», до массовой религии. В такой Церкви личность заменена благочестивым штампом – церковный человек, а в такой личности Церковь воспринимается (и это в лучшем случае) как раздатчица духовного питания. Тайна христианства: «внутри себя собор со всеми держать». Но именно внутри себя, а не в религиозном коллективизме. Нужно всегда помнить, что в категориях «мира сего» христианство не может не быть парадоксальным, и там, где этого парадокса нет, оно в чем-то ущерблено и подменено. Сочетание личности и Церкви – один из таких основополагающих парадоксов.
       Другие тайны христианства: красота поражения, освобождение от успеха; спасительность страдания, не «искупительность», а именно «спасительность» страдания; отречение от себя – обретение себя в Боге; свобода в послушании Богу.
        Три христианских отнесенности «к другому»:
        а. Космическая отнесенность – чувство жизни здесь и сейчас. Мир как постоянно даруемый и постоянно принимаемый дар, благодарность и радость. Молитва – сама жизнь;
        б. Историческая отнесенность – отнесенность к своему делу, месту, призванию. Это послушание, смирение, готовность и знание опасности искушения. Молитва – молитва о помощи, молитва-экзорцизм, молитва-прояснение;
        в. Эсхатологическая отнесенность – отнесенность к последней инстанции, к «взыскуемому и ожидаемому». Молитва «Да приидет Царствие Твое…».
        Христианство – не звучит (!) до тех пор, пока оно хочет отвечать на проблематику, навязанную «миром сим» и потому с самого начала порочную. Получаются прописи и идеология. Речь должна идти только об одном: где сокровища сердца нашего – все остальное болтовня.
        Вошедшее в мир как «благовестие», как неслыханная весть о Царстве Божьем, об Отце Небесном христианство превратилось в «духовное обслуживание» и в малоудачную терапевтику. Отсюда новая задача: «рассказать», напомнить, заново уверить всех в реальности (не мифической или мистической, а фактической, каждодневной) нашего пребывания в части Божьего мира, в котором есть свои законы, высший порядок и нескончаемая забота о нас. Это ещё раз должно вернуться в наше сознание как «новость», как ещё одно откровение. Новость на фоне абсолютной, с одной стороны, «зацикленности», а с другой стороны, исчерпанности нашего мира на идеологии и концепции социального устройства. Никакие другие «новости» уже невозможны, эта цивилизация способна только на повторы с иллюзией улучшения качества и бесконечными метаниями между оценочными категориями в пределах «плохо – хорошо», «больше демократии – меньше демократии», «больше прав – меньше прав» и т. п.
        Христианство требует, абсолютно требует простоты, требует «светлого ока», «зрячей любви». Оно извращается всюду, где есть надрыв, где «естество на вопль понуждается». Человек потерял способность любованья, и все для него стало «проблемой». Надо уйти, выйти «от» и «из» проблем, и это значит очистить зрение, очистить душу от всего этого нездорового возбуждения.
        Рационализм, позитивизм, оптимизм провалились и скатились ни больше ни меньше как в служение дьяволу. Но в сущности своей они были порождены христианством. Христианство без разума, без «света» разума – уже не христианство, а антихристианство.
        Почему все верное, освобождающее, то есть подлинно христианское говорится для нас только извне, а изнутри христианства исходит только немощное, избитое и, главное, почти всегда «недоброжелательное»? Впечатление такое, что когда христиан выгнали из «истории», они начали с противоположного тротуара потрясать кулаками, заодно ссорясь между собою, показывая при этом друг другу разные фотографии, кто Св. Софии, кто Василия Блаженного, кто Афонских монастырей или репродукции православных икон.
        Эсхатологическое содержание христианства и Церкви – это присутствие в «мире сем» Царства будущего века, но присутствие именно как спасение мира, а не бегство от него. «Загробный мир» нельзя полюбить, его нельзя «чаять», им нельзя жить. Царство Божие, если только хоть немного «вкусить» его, невозможно не полюбить, а полюбив, не полюбить и всей «твари», созданной, чтобы являть и предвосхищать его. Без Царства Божия как своего начала и конца этот мир – страшный и злой абсурд, но без «мира сего» само Царство Божие непостижимо, отвлеченно и в каком-то смысле абсурдно.
        Христианство направлено одновременно и на сейчас, и на Царство будущего века, причем «знание» и опыт второго всецело зависят от первого. Наше расхождение с «миром сим» в том, что он занят тем, что «завтра», то есть своим будущим, и занят со страстью, а это значит, занят тем, чего нет. Христианство же должно быть занято тем, что «сегодня», через которое нам и дается опыт Царства. Означает ли это «выход из истории», равнодушие к ответственности и участию? Нет, поскольку для каждого из нас все это входит в наше «сегодня». Но это дело христиан, не Церкви как таковой. Церковь же нужна для того, чтобы ни одно из дел «мира сего», то есть ни одно «завтра» не стало идолом и самоцелью.
        Настоящее христианство состоит в «одухотворении» груза ответственности, а не в раздраженном желании бегства от него.
        «Смерть» христианства. Это звучит страшно. Но так ли это? Может, смерть «христианства» нужна, чтобы воскрес Христос, ибо смертельная слабость христианства только в одном – в забвении и в вынесении «за скобки» Христа. Когда от христианства, как уже сейчас, «ничего не останется», видным снова станет только Христос, а с Ним «ничего не поделать» ни революции, ни исламу, ни гедонизму, ни феминизму. Вот время для молитвы: «Ей! Гряди, Господи Иисусе!».
       
        Радость. Христианство расколото на «консерваторов», тоскующих по религии закона, которую они же и создали, и «прогрессистов», служащих будущему счастью на земле. Но вот что любопытно: и те, и другие ненавидят призыв к радости как напоминание о «радости великой», с возвещения и дарования которой начинается Евангелие. Одни говорят, «как можно радоваться, когда миллионы людей страдают», надо «служить миру» … Другие говорят, «как можно радоваться в этом мире, во зле лежащем?», не понимают, что если в какую-то минуту Церковь и победила мир, то победила только радостью и счастьем.
        Все простит Бог, кроме «безрадостности», которая состоит в забвении того, что Бог сотворил мир и спас его. Радость эта – не одна из «составных частей» христианства, нет, это его тональность, пронизывающая собой все: и веру, и «мироощущение». Там, где нет радости, христианство становится «страхом», и потому – мучением.
       
        Иерархия. Современный мир «свободный» в ту же меру, что и «тоталитарный», больше всего ненавидит всякую иерархию, то есть само ощущение высшего и низшего. Мир возлюбил «низшее», но совсем не за «страдания», не из-за справедливости, а из подсознательной или сознательной ненависти к «высшему». Христа возненавидели, в сущности, только за то, что Он – «низший», бездомный, смиренный – все время говорил, что Он сверху, а не снизу: «Властью, от Бога мне данною…».
        Зло прежде всего в отрицании какой бы то ни было иерархии и иерархичности: все должно быть всегда снизу, – а это уже извращение истины, правды и строя жизни, восстание против добра. Но кто сейчас дерзнет сказать, что снизу никогда и ничего не бывает, а бывает только сверху? Что позитивного, светлого и созидательного за последние 300 лет вышло из народов?
        Все и всюду меряется по «низу». Это какая-то утробная ненависть к «высшему». Выносят только штампы: священника, поэта, гражданина - всего общедоступного и своего. Отойди от штампа – и ты враг. На культуру, на высшее качество очень мало «клиентов». Нет спроса, поэтому и предложение оказывается отвергнутым.
        В «мире сем» гордыня, как и власть, как и похоть, узаконены, и для них найдены формы, превращающие их в «обоснованное» явление. Отсюда в наши дни, например, эта возня с «правами» и с «демократией». Главная движущая сила этой возни совсем не «свобода», как это принято думать, а уравнивание. Это страстное отрицание иерархичности жизни, защита не права каждого быть «самим собой», а подсознательное утверждение, что все, – это те же самые и, значит, нет на самом деле «первых», нет «призванных».
       
        Интеллигенция. Христианство разрушает не буржуазия, не капитализм и не армия, а интеллигентская гниль, основанная на беспредельной вере в собственную важность. Суетливая забота о том, чтобы Адам в раю не забывал о своих «правах». Вообще, там, где говорят о правах, там нет Бога – только суета «профессоришек»! И пока они суетятся, негодяи овладевают миром.
        «Скоро-мимо-проходящая» интеллигенция, которая только и делает, что меняет «богов», сжигает то, чему поклонялась, и поклоняется тому, что сожгла.
        Интеллигенция больше всего на свете боится почвы под ногами. Боится не борьбы или жертвы (их она любит, и вообще она мужественная и героическая), а выхода из своей заключенности в самой себе, боится нарушения своего «сектантства», свежего воздуха. Даже обращаясь в церковь, интеллигент остается интеллигентом. Он «несет знамя» своей церковности и обожает поститься, и главное, клеймит интеллигенцию. В церкви интеллигент моментально начинает суетиться и все время что-то объясняет. У него из веры обязательно вырастает «программа».
        Интеллигенция всех народов не выносит правды и именно потому, что считает себя носительницей «правды» в каждый данный момент. Интеллигенция прежде всего возводит свои идеи и чувства в «правду», а потом в свете этой своей «правды» отказывается признавать правдой любую другую правду, даже самую простую.
        Рецепт «интеллигентщины»: во-первых, страстное желание быть виноватой; во-вторых, ненависть к себе и ко всему своему; в-третьих, самодовольство через осознание этой «вины» и этой «ненависти»; и, в-четвертых, нечестность, лукавство.
        Странная вера в «мир во всем мире» есть ни что иное, как интеллигентская идейная суета, вера в себя как в администратора мира, а в нем и в оператора человеческого счастья. Иллюзорный мир – вера, что мы накануне какого-то решительного «разрешения всех проблем». Но сколько крови от этих мечтаний, от этой веры в иллюзию. Так ясно, что в этих мечтаниях корни и Ленина, и Сталина, и Гитлера, трагедий «третьего мира» и всей той каши, в которой мы теперь барахтаемся. Но этого не признают, в этом не сознаются. И сейчас так же суетятся новые Ленины и Сталины.
       
        Страх. Страх смерти – от суеты, а не от присутствия и возможной потери счастья. Именно когда суетишься и вдруг вспоминаешь о смерти, она кажется невыносимым абсурдом, ужасом.
        Мы имеем дело с разновидностью страха и малодушия: теперь проявившаяся врожденная боязнь или испуг перед «абсолютом», страх потерять свою «свободу», включиться во что-то окончательно, даже если это «что-то» – отношения с Богом, отношение со Всем.
        Испуг перед Западом, испуг перед реформой: мы так и жили, и живем испугом. Власть боится народа, народ боится власти, все боятся культуры, то есть различения и оценки, без которых культура невозможна. Отсюда всегда эта пугливая оглядка на прошлое, потребность возврата, а не движения вперед.
        Везде капитуляция: капитуляция белого человека, капитуляция «взрослых», капитуляция родителей, капитуляция писателей, капитуляция христианства. Мы живем «под окриком» и трясемся.
        Остаётся только педагогика страха и ада: но она не действует. Люди не понимают больше; «Поглощена смерть победой» – выдыхается христианство со всеми своими догматами.
        Стоит ли удивляться тому, как близко под кожей у каждого человека агрессивность, как легко человек показывает когти, так же легко, как и зверь. Только в отличии от зверя – это человек, да ещё и христианин.
       
        Радость. Всюду какое-то беспокойство, надрыв, неуравновешенность искания, как если бы не было радости Божьего присутствия, радости о Вере.
       
        Религия-Церковь. На свете существует очень сильное, очень могучее явление: религия без Бога, религия как средоточение всех идолов, владеющих падшим человеческим «нутром».
        Религию можно любить совершенно так же, как что-либо другое в жизни: спорт, науку или собирание марок. Любить её за неё саму, без отношения к Богу, миру или жизни. Она «занимает» и «занимательна». Тут все, что любит особый тип человека: и эстетика, и тайна, и священность, и чувство собственной важности и «исключительности», глубины и т. п. Но эта религия совсем не обязательно вера, и в этом-то вся трудность «религиозной проблемы». Люди ждут и жаждут веры – мы предлагаем им религию. И это противоречие, это несовпадение все глубже и все страшнее.
        Сосуществуют как бы две религии, во многом – с обратными знаками. Религия Христа – так сказать, «исполняющаяся» в Церкви. И религия Церкви, или, проще, религия «религии». В первой все понимается и измеряется Христом. Во второй Христос «создается», «определяется», «видится» и «слышится» только в ту меру, в какую Он сам изнутри «подчинен» религиозному чувству людей и их церковности.
        «Церковность» должна была бы освобождать. Но в теперешней её тональности она не освобождает, а порабощает, сужает, обедняет. Человек начинает интересоваться «старым» и «новым» стилем, епископскими склоками или же всякой елейностью. И духовность он начинает воспринимать как необходимость читать скверные книги, ужасающие по своей бедности и риторике, всякие брошюрки о чудесах и чудотворных иконах, всякую сомнительную «поповщину» и все время болтать на религиозные темы. Вместо того, чтобы учить его по-своему смотреть на мир и на жизнь, церковь учит его смотреть на самого себя, и это вместо того, чтобы по-новому принять самого себя и свою жизнь. В результате человек считает своим долгом натягивать на себя какой-то безличный, закопчённый, пропахший постным маслом камзол так называемого «благочестия». Вместо того, чтобы хотя бы знать, что есть радость, свет, смысл, вечность, он становится узким, раздражительным, нетерпимым и очень часто просто злым и уже даже не раскаивается в этом, ибо всё это от «церковности».
        Человек, приблизившийся к Церкви, ставший «церковным» все время напяливает на себя «узкий кафтан, не на него сшитый» и уверяет себя, что в безоговорочном принятии всего – спасение. Отсюда его воинственность, фанатизм, постоянное обличение всех и вся. Это не спокойная уверенность, рождающаяся из подлинного опыта, нет, это он себя бичует, самого себя уверяет в своей правоте и потому заранее ненавидит всякого, кто еще даже и не задал «вопроса», но может его поставить.
        Большинство людей действительно, хотя и неведомо для себя, живут скрыванием от себя реальности, и именно в этом скрывании реальности и заключатся для них основная функция религии. «В его дремоте не тревожь…». Наше «нутро» соткано из такой «дремоты» и оборачивается припадком ненависти всякий раз, когда кто-нибудь прикасается к ней.
        Налицо двойное движение: от религии к «вере», расцерковление, уход в личную религию; от «веры» к религии: к православию, кадилу и иконам. Оба движения неполноценны: в одном торжествует индивидуализм (отрицание Церкви), в другом «религия» (упрощение Церкви) и, в сущности, тоже индивидуализм.
        В первую очередь Христос «противостоит» такой религии, её затягивающей, двусмысленной, соблазнительной мути. В падшем мире самое страшное – это падшая религия. Тут все набито бесами.
        Религия – столько же от Бога, сколько и от дьявола. И нету ничего страшнее жажды власти над душами – это жажда Антихриста.
        Светлая легкость Христианства, но тяжесть Церкви. Только в Церкви можно найти полный образ Христа. Это и есть дело богословия – и больше ничего. Но его (образ Христа) одинаково заслоняют и «поп», и «богослов». Один поставил ставку (беспроигрышную) на вечную нужду человека в «священности», другой самого Христа превратил в «проблему».
        Как бы ни была Церковь больна, как бы ни огрублялась, ни обмирщалась ее жизнь, сколько бы ни торжествовало в ней «человеческое, слишком человеческое», только через нее просвечивает этот свет Царства Божия. Однако видеть его, «наслаждаться» им можно только в ту меру, в какую внутренне отрешаешься, освобождаешься от «себя» в Церкви, и это значит от «гордыни», от ее узости и тесноты.
        Не в том трагедия христианства, что Христос проповедовал Царство Божие, а явилась Церковь, нет, ибо она для того и «явилась», чтобы возвещать и являть Царство Божие, а в том, что она стала самоцелью, перестала быть явлением, то есть оторвалась от Царства Божия, и сакральность ее перестала быть эсхатологической.
        Вера в церковь подчас заменяет веру в Бога и, как следствие, просто исключает мир, тогда как церковь потому и нужна, что она не «третий» элемент между Богом и миром, а новая жизнь самого творения и этого самого мира. То есть главное искушение – обожествление церкви, Церковь – Бог. Если бы люди любили «прежде всего» Бога и ближнего, им не была бы так нужна «церковь», но они любят Церковь-в-себе. Её «триумф» есть их триумф. А Бог? (перефразируя Розанова): что же, о Боге тоже можно поговорить, но разве в нем дело?
        Все ставят на «духовность», но при этом умирает-то то, что для христианства главное: Церковь. Удивительно, но именно «духовные» начали расшатывать Церковь. Они отвергли Евхаристию как таинство Церкви. Они свели Церковь к религии, а религию к себе, и мир остался без Церкви; или, вернее, с разными ее остатками: национальными, этническими, обрядовыми и т. д.
        Зачем Церковь, зачем таинства и т. п.? Церковь меняет мир своей свободой от него, своим свидетельством о Христе. Без Церкви мир до конца стал бы идолом. По отношению к «миру сему» Церковь – необходимая «часть вместо целого». Она всегда «за всех и за вся». Каждая её молитва, каждое «аминь» – от лица мира. Она священник, и мир её приход. Только не знают этого сами христиане и все думают, что дело Церкви: «обслуживать» их духовные нужды.
        Простой вопрос о простом земном, человеческом счастье. О радости, преодолевающей страх смерти. О жизни, к которой призвал нас Бог. О том, для чего или «о чём» сияет солнце, для чего эти наши горизонты, мягкие горы, покрытые лесом, это огромное небо, блеск лучей. Почему в самой Церкви верующие не чувствуют и не хотят ни благодарения, ни радости, а хотят страха, печали, какого-то почти злорадного отвержения всего этого?
        Как ясно, что в Церкви безостановочно работает дьявол. И как ясно, что эта столь ощутимая работа дьявола есть лучшее доказательство Божественности Церкви. И вот почему так опасна «психологизация» всего, которая заливает и Церковь. Она скрывает дьявола, мешает распознать его и тем успешнее делает его работу.
        Мучительное раздражение – это то чувство, с которым «церковные» христиане, и в первую очередь духовенство, относятся к миру. Он им так очевидно мешает, и они решительно не знают, что с ним делать. Если бы его не было, как упоительно можно было бы погрузиться в «церковные дела» – то есть в то, что единственно и интересует по-настоящему «владык» и прочих «церковных» деятелей. Миряне в Церкви нужны только как оправдание церковных дел. Сами-то церковные дела эти не имеют к мирянам ни малейшего отношения.
        Церковь буквально не знает, что ей делать в мире, то есть и с миром, и с собою, и это расплата за многовековую подмену Христа «христианством». Она постепенно отождествляет себя с одним из средств в борьбе за «свободу, равенство и братство», за защиту «третьего мира», за любую «утопию», написанную на тех или иных знаменах.
        Бог никогда не оставляет Церкви, но, так сказать, и не «поощряет» её. Сила Бога в Церкви совершается только в немощи. Поэтому все внешние успехи вредны для неё. Ибо всякий такой «успех» – пища для гордыни и, в пределе, для умирания души.
        И Бог спасает Церковь от внешних успехов. Ибо при внешнем успехе она и есть только этот успех: земной, человеческий, а значит преходящий, и, главное, приводящий к гордыне. «Преуспевающая» церковь служит Антихристу.
        Вне органического православного мира Церковь воплотилась, да и не могла не воплотиться, в приход, и это значит – в организацию, с точно определенным членством, необходимостью заботиться об имуществе, с властью, административными заботами и т. д. Церковь стала организацией среди организаций, активностью среди активностей, стала тем, чем она никогда не была.
        Многое исходит из ложной предпосылки, что религия должна выражаться в чем-то «религиозном», в какой-то религиозной «деятельности», тогда как единственное подлинное выражение её – праведность и мир, радость в Духе Святом. И ничего другого не надо даже искать, ибо одно это и выражает, и являет, и действует.
        Вопрос: почему безбожник может быть так свободен и правдив, честен и по-своему милостив и почему именно этих качеств так трагически не хватает «религиозным» людям?
        Один из самых безнадежных религиозных типов – тип активиста, одержимого желанием «помогать» людям. Это почти всегда смесь гордыни и сентиментальности.
        Во всех религиозных структурах главное то, что в них нечего и некого любить, кроме какого-то отвлеченного совершенства, и при этом все нужно изучать: молитву, то же совершенство и т. п. От всего этого веет какой-то метафизической скукой.
        Каким безумным все происходящее в мире кажется из глубины молитв! Но вот почему-то «не действуют» эти молитвы, и не действуют прежде всего на тех, кто их «охраняет» в мире. Евангельские выражения «мир сей» и «не от мира сего» предельно конкретны. Молитвы не действуют буквально в ту меру, в какую Церковь или сами христиане живут и действуют по логике «мира сего», и тогда все, сказанное ими в логике «не от мира сего» (те же молитвы), не действует, совершенно нейтрализовано. Поскольку Церковь становится одним из факторов, одной из составных частей «мира сего»: политики, национализма и даже «религии» – ее подлинное «сообщение» не звучит, и это в лучшем случае, а в худшем – звучит как обман. Что такое «мир сей»: это прежде всего вера в расчет, и это всегда «логика силы».
        В самой религии нет мира и тишины; все «проблемы», все экзальтированно, и все до предела – лично.
        Больше всего поражает и сражает сила темной религиозности, власть, так легко получаемая всякими псевдомистиками, шарлатанами, самозванцами, весь этот якобы «религиозный» подход к миру. Впечатление такое, что ни от чего не отрекается человек так легко, как от ума, рассуждения, подвига проверки, трезвости и «различения духов».
        По-настоящему духовно интересен в «мире сем» только человек, только его единственность, и в ней – избранность. Только человек всегда, вечно, из начал «трансцендирует» мир сей, ибо по самой природе своей он есть «жилище двух миров». И Евангелие обращено к этому тайному, трансцендентному человеку, как к нему обращена и для него существует сама Церковь.
        Чашка кофе и гамбургер в простом кафе подлиннее, реальнее всей религиозной болтовни. Как таинство невозможно без хлеба, вина, воды, так и религия требует «мира», реального и будничного. Без него она становится неврозом, самообманом и самообольщением.
        Все мы ищем и ждем Церковь не как приход (организацию), а как общину; Церковь как любовь, Церковь как знание, Церковь как «исполнение» всего во Христе.
       
        Радость. Вопрос о «сокровище сердца», о том, в чем радость. Без радости и церковность, и молитва как-то безблагодатны, ибо их сила в радости. Религия стала синонимом «серьезности», несовместимой с радостью. И потому она сейчас так слаба. От неё хотят ответов, мира, смысла, а они только в радости: это её ответ, включающий в себя все ответы.
       
        Зло. Почему мы так ясно видим природу зла и так перед ним бессильны? Не потому ли, что совершенно не знаем, что противопоставить ему? Видеть гибель жизни, распад мира и не видеть, не знать спасения.
        Как мучительно это созерцание зла, которое так легко торжествует и в мире. «Но люди больше возлюбили тьму». Как это страшно – именно возлюбили, а не просто по слабости сдались ей. Возлюбили с радостью и участием похоть, алчность, властолюбие, придавая всему этому характер «света», который позволяет двигаться в своем «развитии», поэтому «свет, который внутри нас, это тьма».
        Пафос нашей эпохи – борьба со злом, и это при полном отсутствии видения того добра, во имя которого эта борьба ведется. Борьба становится самоцелью, а борьба как самоцель неизбежно и становится злом. Мир полон злых борцов со злом. И какая же это дьявольская карикатура!
        Зло содержится в самой идеологии, даже как в категории в её неизбежном редукционизме. Оно в необходимости для каждой идеологии всякую другую идеологию отождествлять со злом, а себя с добром и истиной, тогда как Истина и Добро всегда «трансцендентны» (запредельны по отношению к миру явлений). Идеология – это всегда идолопоклонство, и потому всякая идеология родит злодеев, хотя для большинства идеология есть зло «разумное и оправданное».
        Неверующие – Тургенев, Чехов – еще знали добро, его свет и силу. Теперь даже верующие, и, может быть, больше всего именно верующие знают только зло. Они не понимают, что, например, террористы всех мастей – это продукт вот такой именно «веры», от провозглашения борьбы – целью и содержанием жизни, от полного отсутствия сколько бы убедительного опыта добра. Террористы с этой точки зрения последовательны. Если все зло, то все и нужно разрушить…
        Ненависть во имя «правды» и «справедливости» – самая страшная из всех.
       
        Цивилизация. Разложение, и при том зловонное, нашей цивилизации. За абортом, гомосексуализмом и прочее теперь кровосмешение как ещё одно освобождение и расширение прав. Эта цивилизация не может выжить… Но все то, что так или иначе противостоит этому разложению, буквально поднимается на смех.
        Когда защита неправды звучит как защита правды, причем как оправданная и почти возвышенная проповедь, когда, иными словами, черное провозглашается белым и наоборот – совершается грех. И это значит – в саму ткань жизни входит и воцаряется тьма и смерть.
        …покаяние и самоограничение, но это требует духовной революции, для которой в теперешнем человеческом сознании нет решительно никаких предпосылок. Человек знает только самоутверждение и обличение чужой неправоты. Мы живем в шизофрении.
        Западный либерализм отвергает конфликт, потому что он, прежде всего, отвергает и отрицает Истину, и даже саму возможность истины. Обо всем можно «договориться» и «понять друг друга». Но в мире сталкиваются теократии – абсолюты, и трагическая ошибка Запада прежде всего в ощущении свободы как свободы от абсолюта. Парадокс христианской свободы – она от Истины. «Познайте Истину, и Истина сделает вас свободными». Человек по своей природе не желает уравнивать истину и ложь, а именно этому и учит его Запад. И потому Запад «гниет», и ложь побеждает.
        Коренная ошибка – это убежденность современного человека в том, что благодаря «технологии» (телефон и т.д.) он может «уложить» во время гораздо больше отпущенного ему, чем раньше, тогда как это невозможно. И вот он – раб своей собственной, растущей в геометрической прогрессии, «занятости».
        Запад обанкротился, и это несмотря на все технократии. Ему не к чему звать «пробуждающийся» третий, четвертый или какой еще угодно «мир». Причина этому простая: у «белого» мира никогда не было другой мечты, кроме христианства, может быть, даже лучше сказать, кроме Христа. Только вокруг Христа как средоточия-центра приобретали свой смысл и свобода, и права, и культура, и технократия и т. д. Но Запад отказался от Христа и христианства, отказался во имя им же посеянных «свободы» и т. д. Маркс, Энгельс, Фрейд – этапы этого отказа. И отказ этот – потеря души. Все стало гнить, во все вошла «смерть».
        Все болезни этой цивилизации не от «низости душ», а от отсутствия Бога.
        Интересно, сколько людей чувствуют безмерность «человеческой комедии», разыгрывающейся сейчас в мире, которую так удобно созерцать каждый вечер по телевидению, – видимо, не много. Если бы не было повсюду гибели людей, умирающих неизвестно за что, нужно было бы хохотать, решительно отказываясь принимать всерьез эту низкопробную, грубую игру всяческого рода «клоунов» (политики, президенты, банкиры), играющих с таким чувством собственной «миссии».
        Ни у кого в «свободном мире» ни одной идеи, никакого плана. Маленькие люди, маленький мир.
        «Трагизм возвышенного и спекуляция на понижение» – это формула современной цивилизации в целом, диагноз ее болезни. И это не от «низости душ», а от отсутствия Бога. Религия тоже часто, и слишком часто, бывает спекуляцией на понижение. Для цивилизации без Бога и без религии такое положение вещей становится не пороком, не дефектом, а нормой и сущностью. В ней «объяснение свыше» не может быть не заменено «объяснением снизу».
        Все в мире заняты все больше и больше только своим, и во имя своего убивают, убивают и убивают. И всюду «освобождение», «справедливость» и месть. Мир впадает в какое-то племенное состояние, а ученые-историки преспокойно применяют ко всему этому свои «законы исторического развития». В мире рушится и распадается постепенно все то, что так или иначе соединяет людей, кроме одного – национализма: кровного, слепого, дикого. Неужели никто не видит безумия, заливающего мир?
        Абсурд современной цивилизации, ее внутренний тупик заключается в том, что она миру, совершенно бессмысленному без Бога, пытается вернуть «смысл» и при этом страстно хочет смысла именно без Бога, поэтому наша цивилизация так и глупа метафизически.
        Что же делать этой цивилизации с «неумирающей» левой мечтой? Ни интеллигенция, ни «прогрессивные круги» никак не могут с ней расстаться. Несмотря на Сталина, на ГУЛАГ, на провалы социализма везде и всюду – нужно быть «левым», голосовать за левых, и, главное, ненавидеть по-настоящему только «правых» – таким образом, сформировано два идола. Только христианство одно могло бы «экзорцировать» (изгнать) оба этих идола, и то, что христиане этого не делают, то есть не придают анафеме обоих идолов и не раскрывают сущности их как идолов, есть указатель «выдыхания» христианства.
        Все в мире: любая религия, любое самое жалкое и ограниченное чувство трансцендентного – лучше, чем этот страшный, пустой, тусклый мир выбранного свободно атеизма, мир, в котором действительно человек только «напрасная страсть».
        Мировоззрение большинства людей укоренено в желании «оправдать» себя. Принципу «спасает», возрождает, исцеляет Христос сегодня противопоставляется: спасает и исцеляет «само понимание». «Увидеть» себя в свете Божием и раскаяться» заменено другим: «понять себя и исцелиться».
        У нас всё нужно для того, чтобы ничего не было нужно.
        Нет никакой охоты бороться со всеми этими глупостями цивилизации, охота подальше уйти. И, мне кажется, не от малодушия, а от сознания невозможности на этом уровне даже намекнуть на то, «во имя чего» стоило бы бороться. Намекнуть на тайную, никогда не шумную радость, на тайную, никогда не показную красоту, на смирение, на никогда само не восхваляющее себя добро. Как это совместить с безостановочно громыхающим: «Мы заявляем, мы требуем, мы протестуем»?
        Проклятие труда. Многие, если не большинство, погружены в бешеную деятельность, потому что боятся остаться лицом к лицу с жизнью, с собой, со смертью, им скучно и страшно, вот они и оглушают себя деятельностью, идеями, идеологией. Тональность всего нашего жизненного звучания – оптимистическая деятельность со зловонными испарениями страха и скуки. Без Бога «все позволено», но это «все», опять же, бездонно страшно и скучно.
        Есть какой-то испуг перед «активизмом», перед жаждой «пастырствовать», «руководить» – все это не нужно, ибо если увидит человек то, что называется радостью, или, проще, хоть чуть-чуть полюбит Христа, то все это ему не пригодится, если же нет, то все это никогда не поможет. Все начинается с чуда, а не с разговоров.
        Когда глядишь на детишек, идущих в школу, задаешься простым и банальным вопросом: в каком мире им придется жить? Вот если бы еще их заставляли читать Тургенева и Чехова! А так какой-нибудь «лидер» научит их «бороться со злом» и укажет на врага, которого нужно ненавидеть. И никто не приобщит их к знанию добра, не даст услышать «звуков небес» лермонтовского Ангела. Того звука, про который Лермонтов сказал, что он «остался без слов, но живой».
        Тупик «обычного» несчастия в том, что его жертва сама себе все может объяснить, проанализировать при помощи «психотерапевтической» терминологии. Однако именно этот анализ, это мертвое знание о живом страдании и о реальном зле и делает исцеление невозможным. Ибо исцеляться-то «некуда». А к старым, на самом деле вечным, живым и целительным символам доступ закрыла «религия».
        Условия культуры: свобода, терпимость, принципиальное «разномнение», моральная чистоплотность, уважение к личности.
        В современной музыке все сведено к ритму и все стремится к какому-то воплю. Мечта современного искусства выразить, выкричать ту «пульсацию», которая бьётся бессознательно и животно в мире и во всей жизни. Выкричать все то, что внизу и снизу, и что темно, даже не в моральном, а в «биологическом» смысле слова. Пульсация разложения, пульсация пола, безостановочная пульсация всего «органического», и именно эту пульсацию, не зная, что она – тление, думая, напротив, что она-то и есть «жизнь», хочет выразить «современная музыка». Этот страшный ритмический крик и вопль в микрофон. Тогда как делом искусства всегда, изначала была победа над тем, что в человеке снизу. И это относится не только к музыке, но и ко всему современному искусству.
        Как чувствуется в молодых людях эта постоянно нажатая педаль, неспособность к зрячей простоте, придание всему в себе огромного значения. Слова насквозь пронизаны гордыней и всегда соотносятся с внешним успехом, то есть со своим успехом, а не с успехом Божьего в себе.
        Молодость «живет», но не благодарит. А только тот, кто благодарит, знает жизнь.
        Специфические области глупости: «политика», «религия», «проблематика воспитания», «социология», «психология» – или лучше сказать, это компрессы глупости на теле человечества.
        Откуда в людях эта удивительная потребность в священном гневе, в создании Врага, а за этим – чудовищное чувство собственной праведности и самолюбование?
        Во имя Пушкина нельзя ненавидеть, резать и сажать в тюрьму: если во имя какой-либо идеологии, идеи или человека можно и хочется «резать и сажать в тюрьму», то и с идеей, и человеком все очень неблагополучно.
        И откуда это обожествление «масс»? Какое-то абстрактное и страстное желание заменить ими Бога. Только массы – «субъект истории». Почему-то массы, и именно потому, что они «массы», одни могут добиться «свободы». Свободы от чего? Свободы для чего?
        Как отвратительно глупа толпа. Все «на веру» – и это, видимо, самое существенное для понимания нашего времени. Резкий поворот от политики в обычном смысле к массовой жажде харизматического вождя. Люди верят не в то, что этот вождь говорит, а просто верят ему. Действительно, люди только и ищут того, кому они могли бы отдать ненавистную им и невыносимую свободу.
        Раскаяние (покаяние) и самоограничение, но это требует духовной революции, для которой в теперешнем человеческом сознании нет решительно никаких предпосылок. Человек знает только самоутверждение и обличение чужой неправоты. Мы живем в шизофрении.
        Йога, вегетарианство, и т. п., все во имя добра, и ни йоты смирения.
        Нельзя унывать, но неизвестно, не хуже ли уныния то отвращение, которое возникает от всего происходящего вокруг, ибо с унынием можно бороться, а как бороться с отвращением?
        Увидеть правду о прошлом можно действительно только «в Боге». А если этого нет, каждый, во-первых, видит это прошлое в свете своего «сокровища сердца», а во-вторых, путем своего «прошлого» навязывает всем свое «настоящее».
        Символ нашей эпохи – «болеутоляющее средство». Все направлено на то, чтобы «не страдать», поэтому и религию воспринимают как такое «средство» против боли.
        «Возвращение Бога» – о нем пишут все больше и больше, пишут повсюду. Казалось бы, можно и нужно только радоваться, но нет радости. «Возвращение», которое происходит, – это какая-то эмоциональная волна, псевдомистика, фанатизм, в пределе – ненависть. Ненависть к миру, ненависть к тем, кто думает иначе, сектантство, псевдостарчество, кликуши, – это в христианстве, а вне христианства – это бегство в буддизм или в какую-то тусклую мистику.
        Во всем мире ни одного призыва «горе имеем сердце», к внутренней борьбе, к свидетельству о Христе. Повсюду одна желатиновая, сахаринная «любовь», все заливающая, как приторный соус.
       


P. S. 
       
        Нет меры, нет предела в возможности вживаться в полученное нами от Бога, в дарованное нам. И какая это радость: прикосновение через жизнь к вечности.
       
        Постоянно помнить о Боге – в этом и содержание, и цель всего, в этом жизнь.
       
        Жить связью, отнесенностью к Богу, прозрачностью для Бога, давшего нам жизнь, а не суету.
       
        Нести сквозь всю суету нерасплёсканный душевный мир, тайную радость, глубокий взор.
       
        Бежать от всякой власти, особенно от власти над душами человеческими – она всегда соблазн, всегда от дьявола.
       
       Добиваться своего отвращения к ненависти, ко всяческим «непримиримостям».
       
       Достигать полного и настоящего, а не показного, равнодушия к тому, что о тебе говорят.
       
       Чуждаться всякой моды, всякой волны, всего того, что на гребне волны.
       
       Освобождаться от пут мелочности: мелочности души, отношений, интересов, «забот».
       
       Освобождаться от этой вечной занятости своим местом в этом мире.
       
       Учиться вопросы поднимать на ту высоту, на которую нужно, вместо того, чтобы спускаться туда, где они неразрешимы.
       
       Если Бог вас никогда ничего не «лишал», то это может быть потому, что Он знает степень вашей слабости.
       
       Покаяние – это тоска не по «праведности», а по Богу.
       
       Любить, а не искать ответной любви.
       
       В иерархии ценностей искать ту «ценность», которая определяет местонахождение вашего сердца.
       
       Принимать каждый день и все в нем как дар Божий и претворять это в радость.
       
       Набираться глубины отрешенности, отнесенности, молитвы не словами и поклонами, а вниманием всего существа: зрением, слухом, подспудным знанием присутствия.
       
       Задача всей жизни: быть свидетелем (плохим, слабым – это уже другой вопрос) главного в происходящей жизни – проявленной Божественности.
       
       Чувствовать этот Божественный трепет во всем: в словах, в вещах, в природе, в себе – вот и вся христианская жизнь.
       
       Найти себя можно, только потеряв себя, а это значит – отождествить себя до конца с «призванием», с замыслом Бога о себе, но раскрываемом не в себе, а в Боге.
       
       И цель, и дорога – знать Его (Христа) и Им «делиться» друг с другом.
       
       
Изложено А. Дмитриевским